Умер великий маэстро, и во многих странах скорбят его ученики. Я не виолончелист, но считаю себя в какойто степени учеником Мстислава Ростроповича. Дело в том, что я учился в классе фортепиано у его матери, Софьи Николаевны, в музыкальной школе Свердловского района Москвы, а лет за 30 до этого Софья Николаевна учила мою маму в г. Оренбурге и потому часто называла меня «своим музыкальным внуком» и уделяла мне особое внимание. Перед моими выступлениями на школьных концертах она обычно просила Славу порепетировать со мной. Ему было тогда 25, а мне — 13. Как известно, Ростропович был прекрасным пианистом. У меня сохранилась любимая фотография, на которой он играет на рояле с листа новое произведение Прокофьева самому автору.
Для репетиций я приходил в коммунальную квартиру в Козицком переулке, рядом с Елисеевским магазином, где жили в двух комнатах Софья Николаевна, Слава и его старшая сестра, скрипачка, Вероника Леопольдовна. Мне приходилось подолгу ждать в комнате, смежной с той, где стоял рояль. Рояль всегда был занят: либо Мстислав репетировал с другими музыкантами камерную музыку, либо занимался его друг Святослав Рихтер, у которого в то время не было собственного инструмента. Наконец наступала моя очередь, и Слава не только показывал мне, как играть, скажем, сюиту из «Ромео и Джульетты» Прокофьева, но и как бы «оркестровал» ее: указывал места, где я должен был звучать «виолончельно» или где должны «вступать скрипки». При этом он все время дирижировал. Я убежден, что, если б не воля его отца, виолончелиста, он стал бы блестящим пианистом, как хотела его мама. Однажды, когда у меня чтото стало получаться, он похвалил меня и сказал: «Ну, что ж, если будешь трудиться по 8 часов в день примерно лет десять, то станешь пианистом и сможешь наслаждаться жизнью». Увы, в 13 лет такая перспектива меня не радовала, и я не послушался его совета.
Дружба моей мамы, музыковеда Раисы Глезер, с семьей Ростроповича, которая началась еще в Оренбурге в 1930х годах (мама написала первую статью об игре юного вундеркинда, когда о нем еще никто не знал), продолжалась в течение многих лет. Когда был построен на улице Огарева кооператив музыкантов (его называли «Домом композиторов»), Слава и мама выбрали квартиры на одном этаже. К тому времени Мстислав был уже очень знаменит, часто ездил за границу. Он долго готовился к переезду в новую квартиру и оборудовал там все так, что, зайдя в нее, все его друзья ахали от удивления. Меня, например, поразило, что свет над роялем зажигался, как только ты за него садился, автоматически. Но еще больше потрясал сам рояль, роскошный белый «Стейнвей», который был привезен, кажется, из Вены. В то время белых «Стейнвеев» в Москве ни у кого не было, и музыкант гордился им не меньше, чем своими двумя виолончелями, которых называл «женой и любовницей».
В то время я окончил Институт иностранных языков, и Слава нередко просил меня срочно перевести письма на английский. Были, например, письма Бенджамину Бриттену, с которым его связывала очень теплая дружба. Он обожал Бриттена и попытался передать весь свой восторг в невероятно эмоциональной статье, посвященной 50летию этого великого английского композитора. Как всегда очень занятый, он закончил статью в последний момент, за несколько дней до того, как в Англии должен был выйти юбилейный альманах. Перевести этот длиннейший панегирик за один день я не мог, и в отчаянии помчался на радио, где уговорил американцапереводчика, прослывшего чемпионом скоростного перевода, выручить меня.
На следующий год Бриттен приехал в Москву на гастроли, и Мстислав пригласил меня на встречу с ним. Он представил меня как своего секретаря и переводчика той самой статьи. Неожиданно Бриттен поморщился и повторил несколько раз неприятное английское слово «аwful» («ужасно»). Видимо, носителю королевского английского языка пришелся не по вкусу перевод американца. Но рукопись статьи я храню как реликвию.
Во времена его опалы, которая началась, когда Слава поселил у себя на даче в Жуковке Солженицына, мы виделись редко, он с горечью говорил: «Вот вы все в прессе (я тогда работал на радио. — А.М.) по команде обо мне забыли», — что было очень горько слышать. Выглядел он тогда ужасно, постарел, говорили, что перенес инфаркт.
Потом они с Галиной Вишневской остались за границей. В 1978 году на первой полосе газеты «Правда» появилось сообщение о том, что Ростропович лишается советского гражданства.
Вечером того же дня мне позвонила мама и полунамеками сообщила: «Вероника боится, что квартиру Славы опечатают к утру, и срочно переносит ко мне наиболее ценные вещи. Но что делать с роялем? Вопервых, он не поместится рядом с моим, вовторых, его все знают, и я не смогу приглашать музыкантов домой». Я тут же выпалил: «Пусть срочно везут рояль ко мне!» Через полчаса я позвонил маме, и она сказала: «Жди, она думает». Я долго не ложился спать, а когда лег, мне представилось, как белый «Стейнвей» везут по Москве на проспект Вернадского, где я жил в маленькой квартире крупнопанельного кооперативного дома, как за роялем следует эскорт черных кагэбэшных машин и как потом его тащат по узкой лестнице на пятый этаж. Когда я наконец заснул, мне все виделся этот белый рояль, парящий в воздухе, и я все силился дотянуться до него, открыть заветную крышку и сыграть хотя бы один аккорд. Утром я узнал, что Вероника договорилась с вдовой Шостаковича и перевезет рояль к ней на дачу. Там будет надежнее.
Наши опасения оказались напрасными: французский президент написал письмо Брежневу, после чего кампанию в прессе против «предателя» Ростроповича прекратили и квартиру не опечатали. Но у моей мамы еще долго стояли старинные английские часы и несколько скульптур — видимо, Вероника не была уверена в дальнейшей судьбе квартиры брата.
Когда я, после долгих лет отказа, получил, наконец, разрешение на выезд из СССР, то перед отъездом поехал в Жуковку, где жила Вероника с семьей, и сделал много фотографий, в том числе фото того стола в саду, за которым Солженицын писал «Раковый корпус». Слава ждал меня в НьюЙорке и держал при себе весь день, то и дело повторяя: «Рассказывай же, старик». За это время он успел сделать невероятное количество дел: мы съездили к портному, где он примерил новый фрак, потом — на звукозаписывающую фирму «Коламбия», где он подписал очередной договор, потом была встреча с композитором, который должен был написать для него очередное виолончельное сочинение. Я понял, что за день он успевает сделать столько, сколько обычно люди делают за месяц. Тогда же я ему и рассказал о моих снах с белым роялем и о том, что у меня сохранилась рукопись его большой статьи. «Держи, держи, старик, я помру, будет ценность», — сказал он серьезно.
В последний раз мы встретились года четыре назад на летнем фестивале в Тэнглвуде, где он играл свой любимый концерт Дворжака. Дирижировал Сейджи Озава, который в тот вечер прощался с Бостонским оркестром. Играл Ростропович великолепно. Я сидел на лужайке, смотрел на звезды и думал, что божественные звуки его виолончели улетают в Вечность. «Ты прав, сегодня, в честь Озавы, я играл действительно неплохо», — сказал он.
05:44 am
РАСПЕЧАТАТЬ 
