Александра Косолапова иногда называют самым нерусским из русских художников. В Музее Гуггенхайма, на выставке «Russia!», которая явит собой первую в Америке ретроспективу искусства России от икон до сегодняшнего дня, Александр Косолапов будет представлен одной из своих работ. Хотя живет он не в России, а в Америке.
— Вы были одним из первых художников, кто уехал из бывшего СССР. Тридцать лет тому назад вы покинули Москву, в которой были профессиональным художником с очень хорошим образованием...
— С уникальным. Прожив тридцать лет на Западе, я понял, что в России мы получали абсолютно уникальное образование. В чем его уникальность? Нам давали очень серьезную академическую школу, которая феноменально дорога. Как-то, разговаривая с ректором Пратт-института, я услышал от него: «Кто же сегодня может позволить себе пять лет изучать обнаженную натуру?». А мы это делали. Учились в институте по пять-шесть лет, а до института я закончил художественную школу. Я профессионально рисую с десяти лет. Я иногда говорю, что в 15 лет рисовал как Энгр. Люди смеются, но если посмотреть на те рисунки, то это абсолютно французская школа.
— Обладая столь замечательным академическим мастерством, вы, тем не менее, не стали рисовать березки и цветочки...
— Когда мне надо, я рисую и березки, и луга, но совершенно в другом контексте и значении, нежели это принято в школе XIX века. Вообще, XIX и XX века очень разнятся в подходе к искусству. XX век — это век модернизма и постмодернизма. Поскольку я начал свое образование в середине этого века, то до меня дошли отголоски модернизма, а XXI век я встретил как художник-постмодернист.
— Каким образом отголоски нежеланного в СССР модернизма стали вам известны?
— Московская художественная школа при Институте Сурикова, где я учился, находилась напротив Третьяковской галереи. У нас были очень хорошие отношения с милыми людьми, которые работали в запасниках Третьяковки. Они приглашали нас в свои пыльные подвалы. Там я впервые увидел Шагала, Кандинского, Малевича. Картины вынимали из ящика, сдували пыль и ставили перед нами. Я мог увидеть и сравнить, что было и что есть. Ведь нас учили социалистическому реализму. А тут нам были даны некоторые параметры: не одна только модель видения существует — их множество. Была еще Библиотека иностранной литературы, где многое узнавалось из журналов и книг.
— Когда вы начали делать то, что делаете сейчас? Что вас к этому подтолкнуло?
— Мое «крещение» произошло через поп-арт. Закончив все возможные художественные заведения, какие только были в нашей прошлой родине, я был выброшен в простую жизнь и сразу понял, что не буду посвящать себя официальной карьере.
— Потому что это было скучно?
— Потому что я не терпел никакого идеологического контроля над собой. Я считал, что художник — это человек уникального и свободного занятия. Эта позиция привела меня к тому, что я делаю. Поп-арт находится на стыке того, что мы называем модерном и постмодерном. Подобно поп-артистам, я экспериментировал с вешалками, замками и другими бытовыми предметами. Потом стал плавно переходить к социальной теме. Это произошло при подготовке к выставке с Комаром и Меламидом -- мы вместе учились в Строгановке, я — на отделении монументальной скульптуры, они — на отделении дизайна. Выставка не состоялась. Но первые мои работы довольно известны, они входят во многие каталоги. Это «Учись, сынок», «Аврора». В них соединились традиции поп-арта и соцреализма.
Я напомню, что постмодерн — это использование цитаты, использование определенных стилистических приемов или конкретных образов прошлого, но в новом контексте. В связи с этим у меня возникали странные ситуации. Когда появилась картина «Coca-Cola. It’s a real thing» — с портретом Ленина, которому принадлежит цитата, адвокаты компании «Кока-Кола» начали процесс против меня. Они заявили, что моя картина представляет компанию «Кока-Кола» как спонсора коммунизма.
То было время «холодной войны», и художник, попав с Востока на Запад, попадал из огня в полымя, из одной идеологии в другую и опять становился «объектом для битья». Так что мой дизайн с «Кока-Колой» стал символом «холодной войны». Другой мой дизайн — «Макленин» — в какой-то мере стал символом перестройки, репродуцировался миллионы раз, продавался на Арбате, на всех перекрестках бывшей Совдепии в перестроечный период. В известном смысле я счастливый художник, поскольку мои работы интерактивны, они не пассивны по отношению к зрителю, к социальной среде и к политической ситуации. Они постоянно вызывают ответ, реакцию зрителя.
— Каждый художник хочет быть увиденным, получить отклик. Но многие «читают» в ваших картинах совсем не то, что вы подразумеваете. Из-за этого возникают конфликты не только в Америке, но и в Москве, о чем говорит нашумевшая история с выставкой «Осторожно, религия!»...
— Началось все с лекции Славоя Жижека. Это один из самых известных современных философов. Он живет в Любляне. Там мы с ним познакомились, и он меня пригласил на свою лекцию в Нью-Йорке. Его лекции проходят при большом стечении народа, иногда даже вызывается полиция. Он первый философ, на которого хотят попасть больше слушателей, чем вмещает аудитория. Жижек говорил о религии. Сегодня ясно, что ислам, христианство и иудаизм — самые болевые точки нашей истории, что конфронтация капитализма и коммунизма отошла в прошлое и мы существуем в ситуации противостояния вер. Жижек говорил о том, что Бог и человек сегодня не ясны друг другу, договор между Богом и человеком нарушен. Все смешалось, люди остались одинокими, и Бог одинок.
Это меня натолкнуло на новую идею: поместить на Таймс-сквер рекламу «Кока-Колы» с изображением Иисуса Христа, который говорит: «Это моя кровь» — «This is my blood». Мы знаем, что Христос и Дева Мария являлись сельским людям в Испании, на Балканах. А у меня Бог приходит на самое многолюдное место Америки, на «перекресток мира» и являет себя на рекламе. Конечно, прежний Бог не явился бы на Таймс-сквер, но мы живем во времена пост-модерна, и Бог должен им соответствовать.
Московский журнал «Итоги», который посвятил мне статью, купил шелкографию с этим дизайном, а через некоторое время дал ее, без моего ведома, на выставку в Сахаровском центре — «Осторожно, религия!». На выставку пришли хулиганы из воинствующих православных группировок и разрушили ее. Сахаровский центр подал иск. Но на устроителей выставки был подан встречный иск. Был очень серьезный процесс, который грозил и куратору выставки, и директору центра Самодурову годами тюрьмы за спонсирование выставки, оскорбившей религиозные чувства верующих. Я попал в эту историю невольно. Я не хочу участвовать в межрелигиозных скандалах, и во всех интервью, которые я давал, я пытался разъяснить, что моя позиция — это позиция постмодерниста и она не может никого оскорбить.
— Вернемся в 1970-е годы. Как проходило ваше «врастание» в американскую культуру?
— По своей философии я всегда тяготел к западной культуре. Это не значит, что я не люблю русскую культуру, — несомненно, люблю. Эмигрант — политическая позиция, она меня мало волнует, и к диссидентам я себя никогда не причислял. Но быть художником в ХХ веке — очень важный процесс, он требовал приобретения навыков новой культуры. Вот почему я не поехал в Израиль или в Германию, не остался во Франции, как многие мои коллеги. Я приехал в Нью-Йорк — в эту Мекку современного искусства, чтобы работать и развиваться именно в этой, очень сложной, но очень возбуждающей и творческой, ситуации. Я считаю, что как художник я состоялся. Мне удалось вобрать главное из того, что происходило в эти годы в американском изобразительном искусстве, но я и не отказался от того, что являюсь русским художником.
— Полная ассимиляция для художника, наверное, невозможна...
— Можно стать американским гражданином, но попытка переменить свою личность и стать американцем ни к чему не приведет. Художник не имеет права отказываться от своего наследия. Существуют и космополитические формы искусства, и формы, связанные с национальным «полем». Мой опыт все больше дает мне право утверждать, что художники все же имеют национальность: Энди Уорхол — американский художник, Ив Кляйн — французский, хотя оба они интернациональны. Если говорить об Александре Косолапове как о некоем художественном факте, то я бы сказал, что это современный художник, но русский художник. Я старался говорить языком постмодерна о русских проблемах, о русской ситуации, о русской культуре, внедренной в интернациональный контекст. Я художник, создающий русскую культуру в интернациональном контексте.
— Это, наверное, можно прокомментировать вашей работой «Молотов коктейль»...
— Я создал ее в конце 1980-х, когда в России начал формироваться нормальный рынок. «Молотов коктейль» — это некая воображаемая реклама некоего воображаемого продукта, хотя «Коктейль Молотова» использовался во время войны для уничтожения фашистских танков. Мне показалось, что неплохо было бы изобрести такой напиток и представить его на продажу на русском рынке. Дальше этого я не пошел, но дизайн рекламы создал.
— А вот другой «синтез», в котором вы «наградили» знаменитых мухинских «Рабочего и колхозницу» головами Мики-Мауса и его подружки Мини…
— В 1937 году эта скульптура стояла на Всемирной парижской выставке напротив немецкого павильона. Противостояние советского и немецкого павильонов символизировало в то время конфронтацию России с фашизмом. Каждая страна хотела сделать свой павильон выше. Два павильона росли и росли, пока наконец русский павильон не стал выше благодаря «Рабочему и колхознице».
— А теперь состоится своего рода «возвращение» — ваши Микки и Минни едут на большую выставку в Париж…
— Там, в Пале-Рояле, готовится первая внеамериканская ретроспектива-исследование творчества Уолта Диснея. Она, в частности, рассматривает его европейские корни. Оказывается, Дисней собрал огромную бригаду выдающихся европейских художников, провел феноменальное исследование европейской культуры, в основном сказочной. Он исследовал братьев Гримм, фольклор, символизм, культуру XIX века. Там будет также отдел «Уолт Дисней и его влияние на современное искусство». Америка будет представлена работами Уорхола, Лихтенштейна. А из стран восточного блока я, возможно, буду там единственным. Мою скульптуру выбрало жюри. Выставка, кстати, поедет потом в Монреаль.
А со скульптурой связана довольно смешная история. Она была выставлена позапрошлой весной на выставке «Арт Москва» и куплена одним из московских банков. Когда я получил заказ на еще один образец этой скульптуры, то отправился к литейщику, но тот сказал: «Эту гадость я делать не буду».
— Советский человек всегда очень эмоционально относился к искусству. Он выносит оценку и в соответствии с ней совершает действие...
— Совершенно верно. У него есть собственное мнение и собственный критерий. «Любовь народа не купишь» — как говорит художник Глазунов.
—Утвердив себя в Америке как художник, вы сейчас проводите все больше и больше времени в Москве. Как вы взаимодействуете с новой российской действительностью, и насколько она для вас отличается от старой?
— Я стал ездить в Россию с начала 1990-х годов. В тот момент я еще не видел возможности для себя участвовать в московской художественной жизни: ситуация с живописью в России была странной, хаотичной. Поскольку я прожил тридцать лет в Америке, я хорошо знаю, как сложно художнику реализовать себя через рыночную структуру. Между тем в сегодняшней культуре рынок является мерой художника, критерием его признания или непризнания. И я поставил для себя задачу: когда в России возникнет художественный рынок, активно в этом участвовать. Теперь в России появились галереи, выставки современного искусства, в том числе международные, и мое пребывание там стало необходимо. Можно провести очень много времени в чужой стране, но все равно к вам будут относиться как к «русскому». К вам будет интерес как к чему-то экзотическому. Хотя, надо сказать, что для русской публики я тоже пока нечто экзотическое: «американский русский».
— Насколько я знаю, ваши работы пользуются успехов в России, причем покупают их люди очень состоятельные. Как это происходит?
— У меня есть свои галерейщики, кураторы, мои работы представлены на выставках. Но вообще это очень интересная социальная ситуация. Скажем, вы попадаете на «парти», где присутствуют русские миллионеры. Как «рыночное существо», я должен себя вести определенным образом. В Нью-Йорке, например, никто особенно не думает, как одет. А в России все одеваются с иголочки, там нужно себя презентовать, там за тобой следят как за заморской птицей, слушают, что говоришь. И тут кто-то меня представляет: «Это наш классик» или «Это великий русский художник, вы должны его купить».
Недавно я познакомился с очень богатым россиянином, обладателем феноменальной коллекции. Я показал ему эскизы своих работ, и он мне сразу сказал: «Покупаю». Я опешил, а он говорит: «Иди на кухню, тебя там угостят грибным супчиком». На кухне сидит замечательная женщина, родом из Пскова. Начинаем разговаривать: про Псков, про природу, озера, как бы там дачу купить. И тут мне приносят пакет. С деньгами. В России все время возникают вот такие забавные ситуации.
— Вы собираетесь жить на два континента?
— Художник живет там, где он востребован. Сегодня я делаю много проектов и в России, и в Америке, так что жить буду между Нью-Йорком и Москвой.
01:52 pm
РАСПЕЧАТАТЬ 
