Убаюканные или (смотря с какой позиции судить) рассерженные всенародной популярностью Дмитрия Хворостовского как исполнителя военных и прочих песен советского времени, неаполитанских мелодий и старинных русских романсов, иные слушатели забыли, какой Хворостовский серьезный, думающий и ищущий музыкант.
3 апреля в Карнеги-холле он им об этом напомнил. Составляя программу из не самых «запетых», а порой и почти неизвестных романсов Чайковского, Метнера и Рахманинова, он, как мне кажется, руководствовался двумя идеями: представить малоизвестные страницы русской музыки и… дать волю своему дару оперного артиста, тяготеющего к большой драме.
Из десяти романсов Чайковского, вошедших в первое отделение, большинство составляли трагические монологи (такие, как «На нивы желтые» или «Любовь мертвеца»), а те, что явного трагизма не предполагали, были драматизированы самим исполнением. Уникальной красоты голос Хворостовского, кажется, постоянно обретает новые краски и оттенки, и певец, следуя за каждым штрихом текста, каждым содержательным поворотом, не скупится на детали. Неожиданные взрывы отчаяния, контрасты тихой горечи с открытой страстью, переходы от нежного воспоминания к порыву гнева и холоду безнадежности — все эти и многие другие эмоции сменяли друг друга естественно, без нажима, романс становился сценой, хотя порой хотелось эту «оперность» чуть приглушить, заменить проникновенностью и лиризмом именно камерного жанра.
Впрочем, в огромном зале, заполненном почти тремя тысячами слушателей, трудно не поддаться искушению «укрупненного масштаба», особенно когда большую часть своей жизни ты проводишь именно на оперной, а не на камерно-концертной сцене.
Но как бы совершенно ни были исполнены
«О если бы ты могла» (только Хворостовский с его огромным дыханием и нескончаемым легато способен так воплотить этот звуковой поток) или «Забыть так скоро», для меня самыми волнующими стали «тихие» романсы: «Средь шумного бала» (триумф тончайшего ощущения слова), «Пимпинелла» (этот романс на итальянском языке вырос из услышанной Чайковским во Флоренции от уличного мальчика-певца мелодии) и грациозное, нежно-игривое «О дитя».
Кстати, тот, кто хочет услышать русские классические романсы в более камерном воплощении, должен подождать всего несколько месяцев, до того момента, когда на прилавках магазинов появится новый компакт-диск Хворостовского с избранными романсами Чайковского (общим числом более 20) и второй — с романсами русских композиторов (от Глинки до Свиридова) на стихи Пушкина. Партию фортепиано исполняет Ивари Илья. Этот замечательный эстонский музыкант был партнером певца и в Карнеги-холле — партнером деликатным, умелым и равным, не скрывавшимся в тени певца, но и не старавшимся привлечь внимание к себе, как бы ни была значительна и сложна его партия.
Метнер и Рахманинов были друзьями, хотя по популярности Рахманинов заметно обогнал своего младшего коллегу, в меньшей степени наделенного даром открытой эмоциональности и мелодической увлекательности. И если романсы Рахманинова давно перешагнули границы русскоязычной аудитории, то Метнера мало исполняют даже в России. Пять романсов, представленных Хворостовским в программе, вряд ли изменят ситуацию, но шаг к признанию сделан, и очень важный.
Если Чайковский и Рахманинов часто выбирали для своих романсов тексты не самых лучших поэтов и не самого высокого качества (хотя всегда созвучных композиторам по мироощущению), то Метнер, любитель философии, обладатель отменного вкуса, выросший к тому же в немецкоязычной среде, предпочитал Пушкина и Гете: из более чем ста романсов половина написана им на стихи этих главных поэтов России и Германии. Три пушкинских и два гетевских романса и представил Хворостовский.
Сравнение стилей было бы особенно наглядным, если бы романсы на стихи Гете исполнялись на немецком языке, как и были написаны. Но и в русскоязычном варианте мускулистые гетевские «Счастливое плавание» и «Ночная песнь странника» заметно отличались от патетики пушкинских романсов «Мечтателю», «Я пережил свои желанья» и «Зимний вечер». Любопытно, что сложная фортепианная партия каждого из трех романсов на стихи Пушкина напоминает по стилю Рахманинова, но вокальная линия, тесно с фортепианной фактурой переплетенная и порой почти растворяющаяся в ней, несмотря на отдельные необычайно притягательные мелодические повороты, лишена непосредственности и цельности, которыми отличаются лучшие рахманиновские романсы.
Впрочем, выбирая для последней части программы пять романсов Рахманинова, Хворостовский вновь остановился на декламационно-драматических — таких, как «Не верь мне, друг» или «Я был у ней» и даже на замечательном, хотя отнюдь не популярном монологе «Мы отдох¬нем», написанном на прозаический текст последнего монолога Сони из чеховского «Дяди Вани».
Проникновенно и с удивительной естественностью пропев знаменитые чеховские строчки, Хворостовский в качестве финального «удара» предложил «Весенние воды», но и тут не пошел на поводу у традиции, а наделил этот гимнический романс непривычной нежностью. Знакомые по исполнениям менее даровитых певцов торопливые, захлебывающиеся выкрики он заменил по-особому певучей широтой и, замедлив темп перед заключительной кульминацией, очень уместно окрасил последнюю строфу тоном пантеистической завороженности.
Без «бисов», конечно, не обошлось (как и без букетов от почитательниц). Все три тоже были по-своему неожиданны: итальянский свет прорвал низкие русские тучи в блистательно, щедро и вольно спетых двух неаполитанских песнях. Но самым потрясающим, до мурашек по коже, стало исполнение протяжной русской песни «Где ты, радость» из репертуара Федора Ивановича Шаляпина.
08:56 pm
РАСПЕЧАТАТЬ 
