Когда Соломон Волков задумывал эту книгу, он боялся, что его опередят в России: в конце концов, кому как не исследователям, живущим в стране, которую последние двадцать лет захлестывают беспрецедентные по объему потоки рассекреченной информации и мемуаристики, заняться заново изучением ее культуры XX века? Но в России таких исследователей не нашлось (то ли невыгодно, то ли рискованно), а если где-то таковой и есть, то пока он собирается с мыслями, престижное американское издательство Alfred Knopf выпустило (в переводе на английский язык Антонины Буис) книгу Соломона Волкова «Волшебный хор. История русской культуры от Толстого до Солженицына».
Почти одновременно появился и русскоязычный вариант (издательство ЭКСМО) со значительно расширенным иллюстративным материалом (почти вдвое больше, около семидесяти фотографий, в основном сделанных Марианной Волковой) и с другим названием, сокращенным почему-то до деловитого «История русской культуры XX века от Толстого до Солженицына».
Название российского тома наводит на мысль об учебнике. Но на учебник книга похожа меньше всего, хотя в ней и присутствует в общих чертах хронологический принцип изложения — от начала XX века до Ельцина, от похорон Толстого (1910 года) до фильмов Германа («Хрусталев, машину!») и Сокурова («Русский ковчег»).
С учебником книгу роднит и обилие фактического материала. Волков ухитрился не пропустить ни одного сколько-нибудь значительного имени и явления в русской культуре, точно определив его родословную, связи и последствия. Идеолог скифства Иванова-Разумник (1878-1946) и ленинградские рокеры, влияние религиозных взглядов и слава Толстого в мире и антиельцинские письма Проханова и Лимонова, борьба вокруг нобелевских премий в области литературы и сегодняшние авторы «женской» и детективной прозы, евразийство Льва Гумилева и «амазонки русского авангарда» — кто и что только ни появляется на этих страницах. Достаточно заглянуть в именной указатель, чтобы понять широту фактического охвата этой книги. Но, как и в «Культурной истории Санкт-Петербурга», все эти имена и факты сплетены с таким изяществом, даже музыкальностью, и окрашены таким нескрываемым личным отношением (то тут, то там Волков даже вводит личные воспоминания), что «Волшебный хор» кажется куда ближе к беллетристике, нежели к историческому исследованию или учебнику.
И даже тот, кто хорошо знает все или почти все эти факты и имена, кто сам — как я и вы, уважаемый читатель, — был свидетелем, современником, участником, потребителем, если хотите, культурного процесса в России XX века, прочтет эту книгу как захватывающий роман.
И не только потому, что российская история снабдила нас такими сюжетами, которые и придумать-то невозможно (от монументальных, эпических общественных «сдвижек» до личных биографий одна другой сложнее, и характеров — один другого колоритнее). А еще и потому, что Волков ставит в центре своего «романа» уникальные по динамике взаимоотношения двух важнейших для России «персонажей»: культуры и власти.
О, какими непростыми, напряженными, изменчивыми — то почти любовными, то враждебными — были эти взаимоотношения! Союз нелюбимых Лениным авангардистов с большевиками и его почти неожиданный распад; хитросплетения и лабиринты сталинской культурной политики (злодей, тиран, а книжки читал внимательно, оперу любил и роль культуры в обществе поднял) и прямолинейность Хрущева (отец «оттепели», ухитрившийся оттолкнуть от власти почти бросившуюся брататься с ней интеллигенцию); неумолимое подтачивание авторитета власти в 70-е и 80-е годы ею же самой — ее махровой отсталостью и старыми методами по отношению к культуре... Это лишь пунктиры процесса, показанного в книге выпукло, эмоционально, хотя и немногословно.
Судьба взаимоотношений культуры и власти в России — почище иной семейной драмы. В разгадывании ее исторической и одновременно психологической подоплеки Волков — мастер. Что делает его подход необычным, так это внимание к незначительным, на первый взгляд, фактам, к деталям, в которых проявляются тонкости человеческого характера и особенности психики, к тому, мимо чего, как правило, проходят озабоченные «большой картиной» историки. Конкуренция между «женами-актрисами» Книппер-Чеховой и Андреевой поставила Московский художественный на грань развала, Брежнев читал наизусть Мережковского, настоящая фамилия Евтушенко — Гангнус, Солженицын в течение четверти века, с лагерных лет не написав ни строчки, мечтал о Нобелевской премии и упрямо шел к ней...
Лишняя информация? Но благодаря ей и складывается эта на редкость живая и потому волнующая картина — панорама истории, которую делали и делают люди с их слабостями, фобиями и амбициями. Под пером Волкова история теряет свое холодное величие и непреложность, очеловечивается и одушевляется.
У этой книги открытый, вопрошающий финал. Россия на рубеже XXI века, как и на рубеже XX, на распутье. Две контрастные фигуры выбраны Волковым для последней главы: Александр Солженицын, старый, больной, изолированный в Троице-Луково, и Никита Михалков, процветающий, обаятельный и деятельный. И два контрастных фильма: «Хрусталев, машину!» Алексея Германа и «Русский ковчег» Александра Сокурова. Перед нами четыре взгляда на судьбу России. Все четыре — изнутри. Приблизиться к ответу помогает пятый, извне. Остановился бы на них живущий в России исследователь? Не уверена. Взгляд автора книги. Со стороны, бывает, виднее.
10:47 am
РАСПЕЧАТАТЬ 
