В это трудно поверить, но спектаклей на английском языке по пьесам Чехова я видела больше, чем на русском. «Дяде Ване» особенно повезло. Сначала, в 1999 году, на фестивале Линкольн-центра был показан спектакль театра «Гейт» из Дублина, – неплохой, но какой-то холодный, в адаптации прославленного ирландского драматурга Брайана Фриля. Спустя несколько лет в БАМ привезли другого «Дядю Ваню» – лондонского театра «Донмар», где список имен на афише был еще более впечатляющим, а результат еще более разочаровывающим: истеричный Саймон Рассел Бил в заглавной роли раздражал, и не спасало даже очарование Эмили Уоткинс в роли Сони.
Третья театральная версия, которую еще можно посмотреть в г. Annandale-on-Hudson (только в течение этого уикэнда), на фестивале Summerscape, делалась не международно известной театральной компанией, а группой актеров, собравшихся под крыло сравнительно молодого еще режиссера Эрики Шмидт. Но мне она показалась самой чеховской и в то же время самой универсальной.
Взяв за основу блистательный перевод, сделанный американским знатоком Чехова и вообще русского языка и литературы покойным Полом Шмидтом, режиссер не старается акцентировать ни русскость «Дяди Вани», ни принадлежность к 19-му веку (пьеса написана в 1897-м, премьера состоялась в 1900 году в постановке К. Станиславского, в МХТ). Перед зрителем, который входит в небольшой «Соснов-театр» (второй, камерный зал Фишер-центра), открывается прежде всего необычное пространство сцены: низкое, но широкое и уходящее далеко вглубь (сцена составляет половину зала), оно неравномерно заполнено и поэтично освещено (художник по свету Дэвид Вайнер), так что создается ощущение и тесноты, и простора, и странного уюта, и тоскливого одиночества.
Справа от нас – скученно наставленная мебель: разнокалиберные стулья, заваленный бумагами письменной столик, буфет, кресло, кабинетный рояль, этажерки, книги, подушки, лампы... Кто-то лежит на задвинутой в угол железной кровати. Висит какой-то старый календарь. Если бы не до-потопный магнитофон, который время от времени включает Телегин (Роберт Ллойд), да не повернутый боком телевизор, мы бы не знали, что дело происходит в наше время. А впрочем, это неважно – все это могло бы происходить и сто, и пятьдесят лет назад, и не обязательно в России (на это намекает выбор мелодий, доносящихся из магнитофона: Леонард Коэн, «Однозвучно звенит колокольчик», soft rock..).
Но обязательно – далеко от города, в доме, где привыкли к бедности, где прижилась тихая обреченность, где столкнутся ненадолго разные миры, чтобы, помучив друг друга и поняв окончательно несовместимость, разойтись с сознанием еще большей обреченности. Среди обломков своих разбившихся иллюзий.
Остальная часть сцены пуста. Только стены – в некогда красивых, но оборванных, клочьями свисающих обоях, на которых – золотая березовая роща (художник Марк Вендланд).
В этом тщательно выстроенном интерьере один за другим появятся герои драмы: симпатичный, непретенциозный, с крепкими руками труженика Астров (Ритчи Костер, который играл много классических, в том числе и чеховских, ролей, а только что предстал на экране в новой ленте Dark Night) будет пить чай с колоритно сыгранной Мариной (актрису Линн Коэн многие помнят по роли другой няни – в сериале Sex and the City, а так-же по ролям во многих других спектаклях и фильмах). Ваня покинет свою кровать (это он спал в углу) и тоже сядет за стол, понурив свою огромную голову и свесив с табурета коротенькие ножки.
Не удивляйтесь: роль Вани исполняет Питер Динкледж, известный английский актер, блистательно сыгравший недавно одну из центральных ролей в комедии Death at a Funeral, обладатель красивого и густого низкого баритона и внешности лилипута. Динкледж уже три года как женат на Эрике Смит, постановщице спектакля. Но родственные связи в данном случае только пошли спектаклю на пользу. Динкледж одновременно экспрессивен и естествен. Он не форсирует свой голос, не выделяет с театральной аффектацией слова, фразы или жесты. Этот Ваня, интелли-гентный и «негромкий», моментами кажется почти полусонным, но мы быстро понимаем, что перед нами – лицо депрессии, которая на короткий момент взорвется знаменитой истерикой третьего акта, перед попыткой убить Серебрякова.
Столь же точно подобраны исполнители других ролей: высокий, с громким поучающим голосом Роберт Хоган (профессор Серебряков), реши-тельная, в брюках, очках и с газетой Кэйт Скиннер (Мария Васильевна), худенькая до прозрачности, совсем девочка Мэнди Зингфрид (Соня). Все они – не новички ни в театре, ни в кино, и большинство – не впервые играют Чехова. А вот для Тэйлор Шиллинг роль Елены – дебют на профессиональной сцене. В общем – удачный. Особенно в первых сценах, где Елена является эдакой застывшей статуей, красивой оболочкой... пустоты. Позже статуя слегка оживет, и даже вызовет смех своей реакцией на предложение Сони работать. Сочувствие? Нет.
Мне нравится ритм этого спектакля — не по-американски неторопливый, с правильно прожитыми паузами. Особенно в конце, с этим многократным «уехали» или – об Астрове – «уехал». Все вернулось в прежний ритм. Только былые идолы развенчаны, и иллюзий уже нет. Разве что новая – «Мы увидим небо в алмазах»? Соня так это произносит, что, кажется, и сама в нее не верит.
01:36 pm
РАСПЕЧАТАТЬ 
