«Белые ночи — это мой Байрейт»
Один день из жизни Валерия Абисаловича
Майя ПРИЦКЕР NRS.com 06.25 06:08 pm
Это был обычный день в жизни Валерия Гергиева. Для любого другого человека подобное было бы невозможно, а для Гергиева — вполне рядовая череда событий. В полдень в Мариинском — большая пресс-конференция по случаю присуждения ежегодной премии «Новые голоса Mont Blanc» (премию присудили сопрано Анастасии Калагиной, которая была просто замечательной Снегурочкой в концертном исполнении оперы, представленном Мариинским театром в прошлом сезоне в Нью-Йорке), потом почти четырехчасовая репетиция программ мини-фестиваля французской музыки (в котором львиную долю заняли сочинения 92-летнего Анри Дютюйе, в репертуар оркестра раньше не входившие), сразу после — интервью японскому телевидению и возвращение в театр, где уже ждала группа из Франции, делающая фильм по «Свадебке» Стравинского в постановке Болеславы Нижинской (Гергиев — за пультом) и попросившая разрешения снять его дважды — до начала и во время вечернего спектакля.
По этому случаю спектакль — «Три балета Стравинского» — начали позже (маэстро стоял за дирижерским пультом, и, кроме «Свадебки», тут исполнялись еще «Весна священная» и «Жар-птица»), а закончили где-то в половине десятого вечера. Рабочий день Гергиева (и большой группы его оркестрантов) на этом не закончился — все отправились опять в концертный зал, который теперь называют Мариинский-3, чтобы дать концерт вышеупомянутого фестиваля французской музыки (он завершился далеко за полночь). В перерывах Гергиев вел многочисленные переговоры, что-то координировал и проверял, звонил новому министру культуры Авдееву и, среди прочего, занимался планированием традиционного Бала Мариинского театра — светской кульминации фестиваля «Звезды белых ночей», куда стремится попасть все больше богатых и знаменитых.
Этому дню — 20 июня — предшествовал другой, когда впервые в Мариинском исполнялся Тристан-проект — опера Вагнера «Тристан и Изольда» (продолжительность — пять часов) с видеорядом Билла Виолы. А на следующий день предстоял еще один концерт французской музыки и бал, где тоже был концерт, а через день — снова «Тристан». И если вы думаете, что этот марафон, который представляет собой лишь малую часть длящегося более двух месяцев фестиваля «Звезды белых ночей», сколько-нибудь отрицательно сказался на качестве исполнения, то вы не знаете Гергиева и его музыкантов. Кажется, что, наоборот, чем больше нагрузка, чем серьезнее ответственность, тем лучше они играют («еще четырнадцать часов авиаперелета — и вообще несравненно получится» — так шутил после ночного французского концерта директор оркестра Владимир Иванов; и в этой шутке лишь малая доля шутки).
Те, кто не понимает, откуда берется эта изумительная выносливость и работоспособность Гергиева, должны увидеть его в Петербурге. Мариинский — источник его гордости, амбиций, надежд и силы, и когда в ответ на вопрос корреспондента (на вышеупомянутой пресс-конференции) о том, планирует ли он — по всеобщему теперь признанию, прекрасный вагнеровский дирижер — выступления в Байрейте, он ответил: «Белые ночи» — вот мой Байрейт». И это была не поза, а суровая правда: «Белые ночи» требуют его времени и сил, которые он — на нынешнем этапе своей жизни и творческого пути — просто не может, не хочет растрачивать.
И, поверьте, совсем не обязательно ехать сегодня в Байрейт, или Париж, или Зальцбург на музыкальное событие мирового класса, чтобы получить незабываемые — на всю жизнь — впечатления. Поезжайте на фестиваль «Белые ночи». Услышите здесь, между прочим, такой уникальный феномен, как российский оркестр, играющий дома ничуть не хуже, чем на гастролях. Плюс лучших музыкантов со всего мира, откликающихся на приглашение Гергиева, даже если оно приходит не за три-четыре года, как принято в цивилизованном мире, а за три-четыре месяца, как все еще происходит в России.
Только билетами запаситесь заранее — почти все спектакли и концерты той недели, которую я провела в Петербурге, были sold out, и, к примеру, второе исполнение «Тристана» мне пришлось провести на ступеньках амфитеатра, что, впрочем, совсем неплохо: видно было все, а акустика в Мариинском-3 такая, что от красоты, прозрачности и мощности музыкальных звучаний иногда хотелось плакать.
Подарок патриарху
«Послеполуденный отдых фавна» оркестр Мариинского театра играет давно и часто, и многие могли слышать эти исполнения в Карнеги-холле или Эвери Фишер-холле. Но до тех пор, пока вы не услышите эту пьесу Дебюсси в Мариинском-3, считайте, вы не слышали ничего. Уникально чуткая акустика этого красивого зала (светлое дерево, красный бархат, выгнутые певучие линии опоясывающих его балконов) плюс видение дирижера и мастерство музыкантов, понимающих его с полужеста, полувзгляда, открывают в утонченно-томном музыкальном пейзаже Дебюсси волшебные, завораживающие краски. После десятков исполнений и репетиций оркестранты чувствуют себя абсолютно свободно в этой музыке, и кажется, что они почти импровизируют — и эта изменчивость, почти игра, рождает атмосферу поэзии и эротики. И загадки…
Удивительно, что, не будучи так же хорошо знакомы с непростыми по языку партитурами патриарха французской музыки Анри Дютюйе, они исполняли ее с тем же точным чувством атмосферы, с той же экспрессивностью и пониманием. Дютюйе сам, несмотря на болезнь, приехал на концерты в Петербурге, где исполнялось сразу пять его опусов — оркестровые «Мистерия момента» и «Метаболы», виолончельный концерт «Мир вдали» (солист Филипп Ксавье), скрипичный концерт «Древо снов» (солист Леонидас Кавакос), вокальный цикл «Переписка» для сопрано (Анастасия Калагина) с оркестром (где третья часть написана на текст письма Солженицына Мстиславу Ростроповичу и Галине Вишневской). В Советском Союзе его музыка звучала, но очень редко и в основном камерная. Думаю, и во Франции он редко удостаивался такого массированного представления и был по-настоящему потрясен тем, как звучала и как принималась его музыка — с долгими овациями стоя после каждого опуса. Окруженная французской классикой (кроме «Фавна» еще и «Море» Дебюсси, «Болеро» Равеля, «Вознесение» Мессиана), она не проиграла в сравнении. Напротив, приобрела контекст, оттенивший ее поэтичность и мелодизм, ее сюрреалистическую атмосферу и утонченные звуковые миры, ее тяготение к универсальным философским проблемам и скрытый, неакцентированный трагизм.
Гергиев сам выбрал Дютюйе в «герои» этих концертов, проявив и проницательность и вкус и к тому же напомнив, что «питается» далеко не одной только классикой, как может показаться по его гастрольным программам, и что музыка последних десятилетий — важнейшая часть репертуара его оркестра.
10:30 am
РАСПЕЧАТАТЬ 
