Мое самое яркое впечатление международного кинофестиваля в Нью-Йорке — фильм «Голод» (Hunger) британского режиссера Стива Маккуина. Вы сразу вспомнили легендарного голливудского актера? Никакого отношения. Просто полные тезки. Этот Маккуин — чернокожий художник, родившийся в Лондоне в 1969 году в семье выходцев с острова Гренада. Причем художник очень знаменитый, очень авангардный, в арт-кругах невероятно почитаемый и периодически награждаемый самыми престижными премиями. И вот арт-гений решил попробовать свои силы в смежном искусстве. На Каннском кинофестивале его первый экзерсис в игровом кино получил главный приз за лучший дебют — «Золотую камеру». «Голод» показывался в Торонто и Теллурайде, получил награду международной ассоциации критиков ФИПРЕССИ, номинирован на «Феликса» — европейский «Оскар».
Точнее было бы перевести название как «Голодовка», но в этом случае и английский оригинал должен бы звучать по-иному — Hunger Strike. Пусть будет «Голод», хотя фильмы с таким названием уже снимались. Но ведь и Стив Маккуин существовал прежде, что никоим образом не умаляет нынешнего носителя этого имени.
Действие фильма происходит в тюрьме Мейз, в Северной Ирландии, в зловещем H-block для особо опасных преступников. Оно там в реальности происходило в 1981 году, когда один из лидеров Ирландской республиканской армии (IRA) Бобби Сэндс объявил политическую голодовку. Мы увидим самого Сэндса, его сподвижников, познакомимся и с тюремщиками.
Один из тюремщиков предстанет перед нами в первых же кадрах. Зовут его Реймонд Лохан (актер Стюарт Грэм). Нормальный такой, несколько безликий джентльмен. Живет он тоже в безликом райончике, с домами-двойниками. Рутина сборов на работу: подъем, одевание рубашки, брюк, завтрак, прыжок в машину. И в тюрьме такая же рутина. Вялое перешучивание с коллегами, переодевание в униформу. Нормальный человек с нормальными реакциями. Нормальный?
Вопрос этот выплывет из сознания, когда мы уже где-то в середине фильма увидим Лохана за работой. Остервенелое, красное от физического напряжения лицо, дубинка, которой он колотит по спинам и бокам голых заключенных. Мясник, садист, истязатель.
И все-таки это не вердикт, не обличение. Просто констатация. Потому что и Лохана можно понять. Еще вопрос: кто кого истязает. Тюремщики могут, как советские продавщицы времен застоя, сказать: «Вас много, а я один». Их положение незавидно. Эти ребята — не подарок. Самые скандальные, самые дерзкие заключенные. Фанатики идеи, несгибаемые… хотел сказать, ленинцы. Ну да, с русскими революционерами, от Нечаева до Дзержинского, их объединяет преданность идее и несокрушимая воля. Как Камо, они не боятся боли. Как Халтурин, они будут кропотливо подтачивать позиции врага. Как Засулич, они готовы на смерть за светлое будущее для всех.
У тюремщиков из Мейз есть все основания люто, по-житейски, ненавидеть террористов-республиканцев. Те как звери в клетках. Нет, хуже. Звери еду принимают. А эти — нет. Выливают миски, не притронувшись к ним. Яростные, несговорчивые. Но прежде чем прибегнуть к смертельной голодовке, объявляют две акции неповиновения: они отказываются одевать тюремные робы и отказываются от личной гигиены. Их требование к администрациям тюрьмы и Англии, а также лично к «железной леди» Маргарет Тэтчер — признать их статус как политических заключенных. Английские власти категорически отказываются, настаивая на том, что терроризм — чистая уголовщина.
В фильме крупный план избирает в качестве объекта длительного наблюдения новенького зэка по имени Дэйви Гиллен (актер Брайан Миллиган). Он мгновенно включается в общий фронт пассивной борьбы с угнетателями и сразу же наотрез отказывается от казенной одежды. Как и его сосед по камере, заматеревший и завшивевший старожил камеры Джерри Кэмпбелл (Лайем Макмэхон), он остается голым. Наверное, ад — местечко поуютнее, чем эта камера. Кэмпбелл обмазывает стены собственными испражнениями. Они затвердевают темной коростой, которую время от время, в рамках санитарной процедуры, специальные чистильщики в чернобыльских балахонах и масках с превеликим трудом отмывают реактивными струями из мощнейших брандспойтов. Из несъеденной еды он создает запруды у дверей, мочится в заводь, и желтая жижа вытекает из-под дверей камеры в коридор. Нате, вам, сволочи, нюхайте! Впечатляет долгий кадр, когда камера смотрит в глубину длинного коридора и из-под каждой двери вытекает жидкое мщение. А потом появится уборщик в маске и будет молча, долго, нестерпимо долго мести зловонный коридор.
Заключенные все похожи друг на друга. Молодые парни, обнаженные, исхудавшие, грязные, обросшие волосами, как хиппи, а вернее, как ранние христиане, скрывавшиеся от римлян в пещерах, не прекращают борьбу ни на минуту. Любыми способами сообщаются друг с другом и с еще большим рвением и изобретательностью изыскивают способы общения с внешним миром во время редких и коротких свиданий с родными и воскресных месс. Время от времени напряженная тишина взрывается бунтом. Заключенные крушат камеры. Тюремщики готовят ответный удар. Активистов протеста выволакивают из камер и пропускают через строй спецназа, вооруженного плексигласовыми щитами и дубинками. Вот тогда мы и увидим Реймонда Лохана в деле и подивимся мгновенной трансформации его прежде бесстрастного лица.
Центральный, стержневой эпизод фильма — разговор Бобби Сэндса (Майкл Фассбендер) со священником Домиником Мораном (Лайам Каннингхэм). Поначалу беседа идет в легком, юмористическом ключе, но затем, мгновенно посерьезнев, Сэндс объявляет, что начинает смертельную голодовку, требуя специального статуса для себя и своих соратников по борьбе. Священник вопрошает: а морально ли это, богоугодно? Они долго дискутируют, и каждый остается при своем.
Последняя треть фильма исполнена высокого трагизма. Камера фокусируется на процессе угасания жизни Бобби Сэндса. Его тело истончается, покрывается язвами и сыпью. К нему приходят родители, но он непреклонен. Перед ним ставят вкусную, горячую еду и напитки, но он их не видит. Надзиратель устанавливает специальные металлические распорки над его кроватью, на них кладется одеяло, чтобы оно не соприкасалось с его кожей, иначе будет натирать, — ведь его несчастное тело чрезвычайно чувствительно к малейшему весу.
Мученику нельзя не сострадать. И когда душа его отлетает, сердце сжимается от боли. Маккуин не провоцирует жалость, в его фильме нет ни ноты мелодрамы. Это жесткий протокол. Но бывают протоколы поэмоциональнее любого чувственного романа.
Вслед за лидером умрут его девять товарищей. И только тогда власть дрогнет и примет все их условия, кроме одного, принципиального. Статуса политзэков террористам из IRA не видать никогда.
В художественном плане эта работа поразительна, во многом уникальна. Кинематографический язык Маккуина выразителен и лаконичен. Он мыслит не нарративом, а образами, вернее, образы способствуют движению сюжета, когда судорожно динамичному, когда сомнамбулически замедленному. Этим Маккуин созвучен раннему поэтическому кино Жана Виго, Довженко, документализму Вертова. А отдельные кадры достойны того, чтобы их, как живописные картины, взять в рамочку.
«Я хотел показать, как это происходило в H-block в 1981 году, чтобы зритель ощутил все своей кожей, ушами, глазами, носом, — говорит Стив Маккуин. — Я хотел передать то, чего нельзя найти в архивах и книгах: какова каждодневная жизнь в тюрьме. И мне было важно, чтобы зритель осознал, что это такое — умереть за идею. Фильм очень злободневен. Тело в качестве политического оружия сегодня используется все чаще и чаще. Это последний акт отчаяния, когда все другие ресурсы для протеста исчерпаны. Другой вопрос: для правого или неправого дела это оружие используется. Для меня нет однозначного ответа, кто же эти люди — герои, мученики, злодеи или жертвы. Моя цель — стимулировать общественную дискуссию, поразмышлять о моральных ценностях».
03:06 am
РАСПЕЧАТАТЬ 
