На одном этаже этого реабилитационного центра для пожилых можно встретить бывших узников нацистских концлагерей, служащего люфтваффе, офицера КГБ в отставке и репетитора Аркадия Райкина. Их жизнь теперь наполнена не враждой, а куда более простыми заботами: дождаться няни, кормления, снова увидеть солнечный свет за окном. Одни собираются в столовой с белыми пластиковыми столами, куда их привозят на креслах-каталках, другие получают свой рацион в постель. Некоторых посещают родные. Частота этих визитов зависит от степени привязанности и занятости посетителей. У некоторых ни родных ни друзей уже нет. Но каждый день все они ждут появления в своей комнате Аллы Стайнберг, ее певучего «Ха-ай, хау-ар-ю?!», ее улыбки, тихого смеха, пожатия маленькой теплой руки.
Алла рассказывает, что стала специалистом по реабилитации (rehabilitation therapist) случайно. Она окончила одесское музыкальное училище, но нью-йоркские родственники посоветовали ей по приезде заняться чем-то более практичным. Она прозанималась год на курсах программирования, но не успела получить диплом, потому что соученица, подрабатывавшая музыкальными уроками, предложила ей взять одного из ее учеников, так как ей тяжело было ездить из Бруклина в Квинс. Алла согласилась. За первым учеником внезапно последовала череда других. Вопрос о поиске работы программиста отпал. Вероятно, она так и давала бы уроки игры на фортепиано, если бы не тяжелая болезнь матери. Та оказалась в реабилитационном центре, где не было ни одного говорящего по-русски работника. Алла стала переводить, и по мере появления других русскоговорящих пациентов надобность в ней росла. Она начала как переводчица, но очень скоро обнаружилось, что ее реальные функции выходят далеко за рамки перевода. Выслушивая больных, она делала записи в их историях болезней. К ее помощи прибегали и тогда, когда нужно было работать с англоязычными клиентами. У нее был явный дар располагать к себе людей и терпение, необходимое для того, чтобы выслушивать пожилых, нездоровых, уставших от своих невзгод. С позиции волонтера она в конечном итоге переместилась на позицию постоянного сотрудника.
Мы входим к ней в палату, где прописан ее новый пациент. Это их первая встреча. Личный контакт – главное в ее работе и работе ее коллег по возвращению этого человека к жизни, если не вполне полноценной, то достаточно самостоятельной.
– Здравствуйте, меня зовут Алла Стайнберг, – начинает она, стоя с папкой под рукой у постели, где лежит под простынкой щуплого сложения человечек со взъерошенными седыми волосами и такой же седой бородкой. Рядом сидит пожилая китаянка. На ней – леопардовый берет, тонкая талия перетянута черным лаковым поясом с серебряными звездами и полумесяцами. На Аллу она смотрит как на непрошенную гостью.
– Я пришла с вами познакомиться. Я буду помогать вам поправиться. Английский язык не мой родной, поэтому я говорю с акцентом. Вы, наверное, это заметили. Как вы думаете, откуда я родом?
– Почему меня это должно интересовать? – щуплый бородач пожимает плечами.
– А чем вы интересуетесь? Чем вы занимались в жизни?
– Я торговал редкими марками.
– Вы филателист?
– Нет, филателист собирает марки, а я торговал ими. Я – дилер. Знаете эти аукционы: «Сотби», «Кристи»? Я там торговал.
– Он больше ничего не собирает! – вторгается в разговор дама в берете. – Он же ничего не видит! Как можно собирать марки, если ты не видишь?!
– А вы давно занимались марками?
– Я начал заниматься марками, когда был еще подростком, – бородач оживляется. – С марками не надо путешествовать. Ты берешь марки любой страны — и видишь ее природу, животных, дворцы, соборы, даже картины в музеях!
– Вы не поверите, но марки были моим хобби! – подает голос из другого конца палаты пожилой мужчина в темных очках. Ощущение такое, что он дождался наконец хорошего собеседника и, как только все посторонние уйдут, наговорится с ним всласть.
– Вы любите музыку? – продолжает Алла.
– Я не знаю, – пожимает плечами бородач. – Я могу слушать музыку, но я не могу сказать, что люблю что-то конкретное. Если она играет негромко, то хорошо.
– Вы любите ходить в кино?
– Я не был в кино много-много лет. Я смотрю телевизор.
– Вы хорошо видите изображение?
– Я вижу.
– Он ничего не видит! – подает голос дама.
– Вы его родственница? – спрашивает Алла.
– Я его секретарь. Я с ним проработала 40 лет. Я как член его семьи.
Большинство слов она начинает и заканчивает звуком «а»: «ама-лайка-хиза-фамили».
– А вы кто?
– Я работаю здесь и буду помогать ему выздоравливать.
– Дайте ему сначала поужинать, а потом задавайте вопросы! Как вас зовут?
Дама вносит в тетрадку с многочисленными записями имя и должность Аллы.
В коридоре Алла своим характерным легким смешком словно смывает с себя агрессивность гостьи. Она вернется к своему новому пациенту еще много раз, как неизменно возвращается ко всем тем, кого продолжают или перестают посещать их родные и близкие.
Только в таких местах можно в полной мере оценить счастье своевременного и легкого ухода из жизни. Верующие говорят, что его еще надо заслужить, но и верующие и атеисты нередко оказываются в той трагической ситуации, когда осознание того, что ты обременяешь близких своим существованием, так же тяжело, как осознание собственной беспомощности и невозможности что-либо изменить. Инсульты, инфаркты, неудачные операции становятся тем рубежом, за которым начинается другая жизнь. Полужизнь. Некоторым удается собрать волю и вернуться к старой, некоторые сдаются. На этой короткой, но очень напряженной дистанции успех во многом зависит от тех, кто окружает больного, от таких, как Алла.
При всей видимости того, что все эти люди оказались в одном и том же положении, причины для этого могут быть разными. Бывший диспетчер люфтваффе попал сюда после нескольких неудачных операций по ампутации ноги. Укорачивали несколько раз. Мучительно долго подгоняли протез. Его посещает жена, которая ждет его возвращения домой, но диспетчер не торопится. Не хочет быть обузой любимому человеку. Комитетчик попал сюда через год после похорон своей супруги. Горе потери стало причиной апатии. Он перестал есть и был гос-питализирован в связи с истощением.
Теплое слово, шутка, прикосновение руки – немногие, но поистине волшебные средства, возвращающие интерес этих людей к жизни. Как найти правильное слово, с которого начнется долгий доверительный разговор?
– Я не устаю удивляться тому, как невероятно переплетаются наши судьбы, – говорит Алла. – Вот он когда-то давал добро на вылет летчикам, которые бомбили нас, а сегодня я, еврейка, ухаживаю за ним, и он явно любит меня.
Разговоры о прожитом и пережитом приоткрывают завесу над прошлым. Диспетчер, так я его предпочитаю называть, рассказывает, что у лучшего друга его детства мать была еврейкой. Отец служил в армии. Первое посещение ухоженного и благополучного дома друга, хозяйка которого сервировала столы, как это делалось в кино, и играла на фортепьяно, произвела на него, выходца из бедной семьи, неизгладимое впечатление. И однажды эта совершенно идеальная в его глазах женщина, усадив его рядом с собой, сказала: «Ты, наверное знаешь, что я еврейка. И ты знаешь, как сейчас относятся к евреям. Поэтому для тебя будет лучше, если ты перестанешь ходить к нам». Он тогда пере-жил первое в своей жизни потрясение и ощутил первую большую потерю. Потом семья его друга исчезла. Затем началась война, после которой он, к счастью для себя, оказался в американской зоне, а затем в США. Хотя мог кончить дни в советском концлагере.
На вопрос Аллы, возвращался ли он когда-нибудь на родину, он пожимает плечами:
– Что я там забыл?
Действительно, все лучшее и все худшее – при нем, в памяти, которая действует пока безотказно. И точно так же пережитый ужас не вы-ветривается из памяти бывшей узницы концлагеря, которую охранники ребенком заставили застрелить отца.
«А что я могла сделать? – больше чем через полвека после этой трагедии жуткая сцена перед глазами несчастной. Она заливается слезами. – Что я могла?!»
Если некоторых Алле приходится силой вытаскивать из мрака молчаливого отчаяния, другие видят в ней аудиторию, как ее увидела бывшая репетитор Аркадия Райкина. Она родилась в Румынии, училась во Франции, а после присоединения к СССР Молдавии оказалась в Союзе. Войну она провела в Казахстане, где познакомилась с артистами, увидевшими в ней родственную душу, к тому же пожившую во Франции! По словам Аллы, внешне и манерами она была копией Раневской. После войны друзья-артисты помогли ей перебраться в Ленинград и однажды пригласили дать уроки Райкину, который собирался на гастроли во Францию.
К Алле она обращалась театрализованно-царственно: «Деточка, подайте мне вон ту сумочку!»
Сколько людей, говорят, столько судеб, но на старости лет все нуждаются в одном – заботе, тепле, участии. Для человека, выбравшего профессию, которую выбрала по чистой случайности Алла, мало быть участливым и понимающим, нужно иметь терпение. Много терпения, чтобы самой не опускать руки в борьбе с чужими депрессиями, отягощенными старыми воспоминаниями и новоприобретенными недугами. И когда я спрашиваю об этом Аллу, она отвечает:
– У меня отличная подготовка. Я много лет преподавала игру на фортепиано. Как профессиональный педагог я вам скажу, что далеко не все люди имеют природную предрасположенность к тому, чтобы становиться музыкантами. Одни учатся, потому что их заставляют родители, другим кажется, что они талантливы, но по-настоящему талантливых – единицы. Чтобы работать с остальными, надо быть терпеливым. И если бы мне сегодня предложили на выбор – снова преподавать игру на фортепиано или продолжать работать с моими бабушками и дедушками, я бы выбрала своих бабушек и дедушек.
Алла Стайнберг
Фото автора
08:01 pm
РАСПЕЧАТАТЬ 
