Из Дома на набережной Литвиновы разъехались в 54-м, через три года после смерти деда. В наркомовской квартире семьям отца Павла, Михаила Максимовича, и его сестры, Татьяны Максимовны, стало тесно как в коммуналке.
В разговоре о семье и домочадцах мы, как водится, перескакивали через годы и логику. Так что приходилось переспрашивать, чтобы не запутаться. Павел был женат не один раз, и дети у него от разных браков, свои и приемные.
Когда мы беседовали с Павлом, его отец, 89-летний Михаил Максимович, был еще жив. Они с матерью Павла жили тихо, не выпячиваясь, общаясь узким интеллигентским кругом. Михаил Максимович, выпускник мехмата МГУ, участник Великой Отечественной Войны, был математиком и инженером. Любопытно: кроме деда, в семье Литвиновых не было ни одного партийного. Отец Павла никогда в политику не лез, зато лез в горы, был заядлым альпинистом (Увлечение передалось и сыну. Но об этом чуть позже).
И вот, когда я очередной раз позвонил Павлу, его жена Джулия сообщила скорбную новость: его отец умер. Павел улетел в Москву на похороны.
До последнего дня за отцом присматривала дочь Нина, сестра Павла, и его сын, как он выразился, от «самого первого брака». Зовут первенца Сергей Литвинов, уже не мальчик — 46 лет. Мать его, «самая первая» жена Павла, умерла. Павел с Сергеем — большие друзья. У Сергея двое детей от первого брака, они живут в Израиле. Павел много лет был женат на Майе Копелевой, дочери пи-сателя и правозащитника Льва Копелева. Вместе с сыном Димой от ее первого брака она мужественно, как жена декабриста, отправилась с Павлом в четырехлетнюю ссылку в Читинскую область. В ссылке у них с Павлом родилась дочь Лара. Назвали ее в честь Ларисы Богораз, а та — «алаверды» — своего сына назвала Павлом. Сейчас Ларе 36 лет, она психолог, живет в Лос-Анджелесе, также как и ее мать. А 44-летний Дмитрий Литвинов — в Стокгольме, женат на шведке, у них трое детей. Он большой активист движения «Гринпис», ездит по всему миру, раз в год заезжает к Павлу.
«Весь мир ваш», — говорю я. И как бы в подтверждение этого тезиса Павел сообщает, что его тетя Татьяна Максимовна живет в английском городе Брайтоне. У неё две дочери — Вера Чалидзе, недавно вышедшая на пенсию сотрудница BBC, и Маша Слоним, известная журналистка, которая в последние годы фактически перебралась в Москву. Вот так получилось: выросли все в одной квартире, а жизнь разбросала по свету.
После драматичного августовского дня 1968 года Павла Литвинова ждали суровые испытания. Шесть месяцев Лефортовской тюрьмы, четыре с небольшим года ссылки. Вообще-то ему дали пять лет ссылки, но зачли тюрьму и пересылку – «день за три». Могло быть и хуже, и страшнее, но уж очень большой шум поднялся на Западе, и советский режим не решился отправлять видного диссидента в лагерь. Но изолировали от общения с прессой и друзьями основательно, сослав в самую глушь. За ним внимательно приглядывали, он должен был регулярно отмечаться у участкового милиционера. Кстати, километрах в ста от деревни, где отбывал ссылку Павел, нынче держат другого знаменитого узника, Михаила Ходорковского.
В ноябре 1972 года Павел вернулся в Москву. Ему не простили ничего. Искали повода, да и он сам не прятался, вновь окунувшись с головой в правозащитную деятельность. Арестовали повторно, полковник ГБ сказал прямо: если не уедешь, сгноим в лагере. Фактически выпихнули заграницу, как и многих других, по одной накатанной схеме. Литвинова звали в Америку и в Израиль, выпустили в 74-м по израильскому приглашению, а он прямиком отправился в США. Встречали его в Америке как героя и мученика. Писали о нем восторженные статьи, интервьюировали на ТВ и в газетах. Но он не хотел становиться профессиональным иммигрантом-диссидентом, эксплуатировать свое прошлое. Делал книги о правозащитном движении, вместе с Валерием Чалидзе много лет издавал журнал «Хроника прав человека в Советском Союзе». Выступал с лекциями, ездил по университетам, церквям и синагогам. По-английски он свободно читал с детства, не забудем бабушку-англичанку. Настоящий разговорный «взял» уже в Америке. Одновременно стал искать применения своей столь долго невостребованной профессии. И нашел. В частной школе Хэкли в городке Тэрритауне, что рядышком с мостом Таппан-Зи через Гудзон, к северу от Нью-Йорка, он начал преподавать физику и математику. Вел занятия в «продвинутых» классах, учащиеся которых получают «кредиты», засчитывающиеся при поступлении в колледж.
А недавно Павел вышел на пенсию, оттрубив, как говорится, от звонка до звонка 30 лет. Как же его провожали! Собственно, по статье о торжественной церемонии проводов 65-летнего русского учителя Литвинова в «Нью-Йорк таймс» я и разыскал Павла. В статье описывается, как к нему подходили ученики, один за другим, пожимали руку и обнимали. «Вы помните меня, мистер Литвинов?». Конечно, отвечал он. Все эти тридцать лет он прожил в школьном кампусе, а недавно, с при-целом на пенсионную жизнь, переехал в кондо в близлежащий Ирвингтон вместе со своей женой Джулией.
Они вместе с 94 года. 55-летняя Джулия, миловидная брюнетка–американка пуэрториканского происхождения, много лет проработала в суде Бронкса судебной стенографисткой. А сейчас закончила юридическую школу Пейс-университета, готовится сдавать экзамен на получение адвокатской лицензии. Познакомились они... на бегу, поскольку оба увлекались джоггингом, оба пробежали несколько марафонов.
Мы пьем чай в гостиной, а Джулия хлопочет на кухне.
— Павел, как вы спустя годы оцениваете диссидентское движение в России? Насколько оно поменяло вашу жизнь?
— Это движение не столько поменяло, сколько сформировало мою жизнь. Идеи прав человека живы в моем сердце.
— Сегодня Россия сильно изменилась. И многие считают, что диссидентство не принесло стране ничего позитивного. Ваше мнение?
— Ничего подобного! Именно благодаря правозащитникам были формулированы Горбачевым и его группой и вошли в массовое сознание идеи перестройки. Не мы эти идеи придумали, мы просто продолжили великие традиции русской литературы 19-го века. Пушкин призывал милость к падшим, Достоевский сформулировал максиму о слезинке ребенка, Толстой выкрикнул «Не могу молчать!». Сейчас ситуация в чем-то либеральней, а в чем-то страшней. Расправы происходят, только подлее и хитрее, но происходят. Ликвидировали свободное телевидение, идет атака на свободное радио и либеральные газеты. Нас упекли в Сибирь, а Политковскую просто убили. Ситуация непростая, но не тоталитарная, в любом случае. Разница в том, что в Советском Союзе была одна банда, Коммунистическая партия и ее центральный комитет, и конкурировать с собой та мафия не позволяла никому. Сейчас, к счастью, есть конкуренция групп, в том числе бандитских и полубандитских, и границы между ними не установлены. Благодаря этому политическая жизнь возможна. Я полагаю, что при плохом капитализме жизнь все равно лучше, чем при самом хорошем социализме. Уточню: я не включаю в это определение так называемый социализм Швеции и Норвегии, где, в общем, не со-циализм, а капитализм, но очень внимательнымй к нуждам людей.
— В правозащитных акциях продолжаете участвовать?
— Да, конечно. Я тесно связан с «Мемориалом», который последовательней других групп поддерживает традиции правозащитного движения.
— На волне обновления в Чехии и Польше пришли к власти отсидевшие в тюрьме диссиденты. Почему этого не произошло в России? Ведь были же очень достойные люди. Но никого из вашего круга во власть не пустили.
— Если бы не умер Сахаров, он мог стать президентом, а не Ельцин. Авторитет Сахарова был очень высок. Но других таких фигур не обнаружилось. Вторая причина: в отличие от стран Восточной Европы, где коммунизм не привился, у нас он был дольше и поразил общество глубже. Масштабы террора несравнимы. Может быть, поэтому в нашем движении оказалось мало людей, ставивших политические цели.
— Вы хотите сказать, что среди ваших единомышленников не было людей с политиче-скими амбициями?
— Если кто-то всерьез демонстрировал политические амбиции, их тут же упекали куда подальше и обращались еще суровей, чем с остальными. А люди такие были, конечно, например, генерал Петр Григоренко. Володя Буковский мог себя проявить. Но власти таких людей вычисляли, их старались надежно изолировать, сажали в психушки, пытались сломать. Амбиции реализовались у других, у партийных, комсомольцев, таких, как Ельцин и Ходорковский.
— Демократия сегодня в России – ругательное слово. Может, Россия не готова к демократии? И управлять ею может только сильная рука, так сказать, по китайскому образцу?
— В России демократии не было никогда. Чтобы она укрепилась, нужен процесс. Сейчас он приостановлен, но, надеюсь, не полностью. Я думаю, развитие будет продолжаться. Мне трудно представить, что в многонациональном имперском государстве победит фашизм. Жизнь там в общем бедная, жестокая, царит бандитский капитализм и страшная коррупция, большая часть населения за чертой бедности. Но ситуация не представляется безнадёжной. Люди хотят жить при капитализме, чтобы можно было купить красивые вещи, чтобы можно было пойти на концерт Мадонны. Я почти каждый год приезжаю в Россию, и глаз радуется все большей пестроте жизни в Москве. Россия придет к развитому демократическому капитализму, вариантов нет.
— Грустновато на пенсии?
— Нет, я доволен. Если бы мог себе позволить материально, ушел бы с работы раньше.
И действительно – чего сокрушаться, когда вокруг мир, полный возможностей. Павел раньше курил и имел лишний вес, но в 41 год одумался, бросил курить, посадил себя на диету и начал заниматься спортивным бегом. Несколько раз пробежал Нью-Йоркский марафон, но сейчас с этим де-лом, увы, «завязал», колени не позволяют. Но те же колени с удовольствием отправляются в горы. Почти каждую неделю Павел с женой и друзьями ходит в туристические походы, часто водит группы как опытный инструктор.
Несколько лет назад с ним приключилась невероятная история. В Коннектикуте, в Катскильских горах, на высоте полутора тысяч футов он вместе с двумя друзьями шел по знаменитой Аппалачской тропе, которая тянется от Джорджии до штата Мэн. На них обрушилась сильнейшая гроза, а спрятаться некуда. Приятель Павла, финансист Марк Занд, шедший за ним, увидел, как тот внезапно упал лицом вниз. В Павла ударила молния. Он ничего не почувствовал, потерял сознание.
«Я помню себя бегущим по вершине хребта, — вспоминает Павел, — и все, больше ничего, темнота. А потом просыпаюсь, чувствую, что лежу в луже. Слышу голос Марка, откуда-то издалека. У него волосы стояли дыбом, так все было вокруг наэлектризовано».
Собственно, Марк и спас его, сделав искусственное дыхание по всем правилам, — и рот-в-рот, и непрямой массаж сердца. В «Нью-Йорк таймс» ошиблись, написав, что он врач, он просто знает, как оказывать первую помощь. Через минуту Павел зашевелился. Пока он лежал, Джон Грэм, другой его спутник, побежал вызывать скорую помощь. Даже вертолет задействовали, но он не понадобился, потому что приехали санитарная машина и пожарные. Когда Павла привезли в местную больницу, ему вновь стало плохо. На следующее утро сделали все анализы. Оказывается, у него на минуту остановилось сердце. Обожгло глаз и правую сторону лица. На мелкие куски разорвало ба-рабанную перепонку правого уха. И самое удивительное, что все восстановилось и залечилось – ни следа! Вот ведь мистика! Словно во второй раз родился. Да, в него дважды попадала молния, во-преки известному утверждению. Сначала политическая, переломив ему жизнь, а затем и природная, всамделишная, великодушно помиловав, видимо, по высшему повелению.
Павел Литвинов продолжает ходить по горам. А спускаясь с заоблачных высот, все чаще берется за перо. Он собирается написать мемуары про жизнь, друзей, события, так сказать, собственный вариант «Былого и дум». Когда-то ее начал, такую книжку, даже аванс получил, но не смог тогда сосредоточиться. Сегодня говорит, что созрел окончательно. Будем ждать.
11:59 am
РАСПЕЧАТАТЬ 
