В драматические дни октября 1962 года, когда весь мир напряженно ждал начала мировой ядерной войны, резидент КГБ в Вашингтоне Александр Феклисов (известный в Америке как советник совпосольства Фомин) встретился с известным журналистом телекомпании Эй-би-си и другом семьи Кеннеди Джоном Скали. Говорили о путях выхода из кризиса, возникшего вокруг советских ядерных ракет на Кубе.
Встречались они не в первый раз — американцы верили, что через КГБ лежит кратчайший путь к уху Хрущева.
«Фомин» огорошил своего собеседника угрозой: если США решатся на силовые действия на Кубе, СССР может нанести молниеносный удар по Западному Берлину.
Он нарисовал страшную картину: «тысячные лавины советских танков» при мощной поддержке с воздуха сметают все на своем пути.
«Я думаю, что им вряд ли потребуется более 24 часов, чтобы сломить сопротивление американских, английских и французских гарнизонов и захватить Западный Берлин», — заявил резидент.
Скали побледнел и умчался докладывать о разговоре братьям Кеннеди.
Удар ниже пояса
Посол СССР в США Анатолий Добрынин отказался подписывать шифрограмму с отчетом Феклисова о его беседах с журналистом.
Дипломат понимал, что КГБ ведет сверхрискованную игру, которая может закончиться катастрофой, и не собирался брать на себя ответственность за возможные последствия. Тем более, что было непонятно, санкционирована ли игра Хрущевым, является инициативой Лубянки или даже личной авантюрой резидента. Пришлось Феклисову самому связываться с Центром.
В мемуарной чекистской литературе этот эпизод преподносится как чуть ли не решающий ход в политическом покере вокруг Карибского кризиса. Дескать, угроза Феклисова предотвратила возможные действия американцев и чуть ли не мировую войну.
Между тем, Добрынин был прав: столь грубый шантаж легко мог привести к противоположным ре-зультатам.
Будь на месте Кеннеди человек менее сдержанный, более эмоциональный и резкий, похожий на Никсона, Эйзенхауэра или того же Хрущева, — кто знает, какой была бы реакция на подобные «предупреждения»?
Да и Кеннеди мог рассуждать таким образом: если нас так шантажируют уже сейчас, то что же будет, если мы позволим советским ядерным ракетам, нацеленным на Вашингтон, закрепиться на Кубе?
Угроза в отношении Западного Берлина, «гражданином» которого на весь мир торжественно про-возгласил себя американский президент, по всем дипломатическим понятиям была ударом ниже пояса. Но в данном случае политика осуществлялась руками спецслужб, а значит, и методы применялись соответствующие.
Спецслужбы по природе своей играют в игры с нулевой суммой, в которых ты получаешь ровно столько очков, сколько их проиграл твой соперник, и наоборот. Компромиссы и взаимные уступки разведкам и контрразведкам чужды. Вот почему в нормальных ситуациях им и не позволяют вершить международную политику.
«На грани авантюры»
Но положение, сложившееся в советско-американских отношениях осенью 62-го, нормальным было назвать невозможно. Вся кубинская ядерная эпопея была задумана как сверхсекретная спецоперация, нечто, как признавался потом Хрущев в своих мемуарах, «на грани авантюры» (что же, впрочем, тогда за этой гранью?).
На Западе и в России немало историков считает, что Карибский кризис стал одной из главных причин последовавшего вскоре свержения Хрущева. Я же рискну предположить, что в данном случае причину и следствие нужно поменять местами.
Конфликт вокруг Кубы был скорее симптомом болезни, знамением очередного внутреннего кризиса советской системы и неиз-бежно приближающегося конца хрущевской эпохи.
Сам Хрущев в своих мемуарах опровергает распространенное представление о том, что решение установить ядерное оружие на Кубе было прежде всего ответом на размещение американских «минитменов» в Турции. Нет, военные соображения без сомнения играли свою роль. Но для Хрущева главными были мотивы идеологические.
«Ездил я по Болгарии, а мой мозг неотвязно сверлила мысль: “Что будет с Кубой? Кубу мы потеряем! — вспоминал впоследствии советский лидер. Советский Союз — такая мощная держава, а ничего не смог сделать, кроме пустых заявлений, протестов и вынесения вопроса на обсуждение ООН. Надо было что-то придумать...».
И Хрущев придумал...
К началу 60-х годов его реформаторский пыл явно пошел на убыль: всерьез перестроить советскую экономику, сделать ее эф-фективной, «догнать и перегнать Америку» не получалось. Пар ушел в сви-сток — кукурузу, совнархозы, разделение обкомов на сельские и городские.
Благосостояние не росло, наоборот, стало не хватать даже хлеба. Армия недовольно ворчала после неуклюже проведенных со-кращений. Рабочие волнения в Новочеркасске пришлось усмирять военной силой. С молодой интеллигенцией Хрущев рассорился.
В странах Восточной Европы усиливалось брожение. Взволнованное правдой о сталинском терроре, мировое коммунистическое движение утратило единство. Партийные бюрократы раздраженно шептались за спиной, называли лидера волюнтаристом. Все чаще Хрущев жаловался на одиночество.
Что-то надо было совершить, чтобы войти в историю победителем, доказать себе и партийной верхушке, что не только Сталин расширял империю и ее влияние.
Американский козел отпущения
Все три главных кризиса в отношениях СССР и США вряд ли случайно совпали по времени с внутренними кризисами советской системы.
Первый — вокруг Берлина в 1948-49 годах, когда Сталин не просто осуществлял очередную крупномасштабную кровавую чистку в советской элите, но и фактически менял идеологические основы ре-жима — с марксистского интернационализма на государственный национализм.
Карибский кризис стал вторым из тех, когда, по выражению Бертрана Рассела, «дьявол хлопал человечество по плечу на краю пропасти».
Про третий, почти столь же опасный, человечеству мало что известно. Между тем, судя по воспоминаниям советских разведчиков и дипломатов, в начале 80-х годов мир оказался почти столь же близок к последней черте, как в 60-х.
Советская система была в глубоком кризисе. Никто уже не верил в коммунистическую фразеологию, общество погружалось в цинизм, воровство и пьянство, а больные и дряхлые лидеры утратили всякую связь с реальностью.
Видимо, в результате тяжелой болезни пришедший к власти Андропов безоговорочно уверовал в возможность внезапного ракетно-ядерного нападения на СССР.
И снова на переднем плане оказались спецслужбы — резидентуры в США и Великобритании получили задания следить за количеством сдаваемой донорской крови и светом в окнах зданий военных ведомств. Имелось в виду, что в случае резкого возрастания этих «показателей», СССР сможет нанести по «агрессору» превентивный удар.
Что было бы, если бы в здании Пентагона в силу каких-то причин вдруг горело бы значительно больше окон, например, из-за прорыва водопроводной трубы. Просто похлопыванием по плечу на краю пропасти дело могло бы не обойтись.
Нынешний кризис в российско-американских отношениях, разумеется, не идет ни в какое сравнение с теми, настоящими, чреватыми мировой войной конфликтами. Острота, к счастью, совсем не та, и до вооруженной конфронтации далеко. Но и сейчас российская политическая система переживает внутренний кризис.
Российский правящий класс пока не может сформулировать, в чем же конкретно состоят националь-ные интересы новой России, и по глубоко укоренившейся привычке начинает снова играть в игру с нулевой суммой, тем более что поднаторевшие в ней спецслужбы вновь на главных ролях.
Обречены быть врагами?
Впрочем, есть и совсем другой взгляд на эту проблему.
В первый раз я столкнулся с ним еще в 80-годы, в разгар холодной войны, когда прочитал статью американского профессора, утверждавшего, что конфликт СССР и США предопределен объективными обстоятельствами и имел бы место даже в том случае, если бы не было никакого коммунизма.
Автор доказывал: двум таким медведям тесно в одной берлоге, на одной земле.
Рассуждения эти показались мне тогда тем более убедительными, что к тому времени верить в какие-либо идеологические лозунги уже не было сил, и невольно хотелось найти какое-нибудь чуть более рациональное объяснение жгучей вражде, уже не раз приводившей мир на грань катастрофы.
Но и сомнения немедленно возникали: а что собственно двум сверхдержавам делить?
Территорию? Но у Советского Союза, он же Российская империя, и без того земли так много, что трудно с ней справиться. Людских ресурсов тоже хоть отбавляй. Традиционная тема «борьбы за рынки сбыта» к Советскому Союзу никакого отношения не имела: насытить свой рынок никак не удава-лось.
И вот теперь идеологию убрали, идейного противостояния больше нет, капитализм восторжествовал. Происходящее вроде бы подтверждает мнение профессора об исконной, геополитически обуслов-ленной враждебности России и США.
Хотя что им делить, по-прежнему не понятно. Мало того, России надо продавать, а Америке покупать нефть и газ. Взаимная экономическая зависимость двух стран еще более выросла. И Россия и США вроде бы заинтересованы в стабильности и урегулировании локальных конфликтов.
Но старые привычки умирают медленно.
В Москве говорят, что во всем виноваты США, которые перекраивают мир и игнорируют международное право. Но это не может до конца объяснить почти истерического тона многих российских СМИ и неприкрытой враждебности речей официальных лиц. Возникает ощущение: Москва порой будто ищет предлога поссориться.
Нашла, видимо, коса на камень — новая американская политика «борьбы с международным терро-ризмом» и глобальной защиты прав человека, с одной стороны, и российская тоска по утраченной империи и советскому величию — с другой.
И коса, и камень, — предметы прочные, но и столь же опасные, если пользоваться ими без должной осторожности.
BBC
02:14 pm
РАСПЕЧАТАТЬ 
