 |
Первый концерт проходил в минувшее воскресенье в Уэбстер-холле, что на 11-й стрит в Ист-Вилледже. Второй — во вторник в японском клубе-ресторане Hiro на 16-й стрит в Челси. Первый был электрическим, с полноценным рок-саундом, второй организаторы-промоутеры Дэвид Гросс и Александр Тарелкин позиционировали как «акустический». Но то ли Шевчук в последний момент передумал, то ли это была лукавая проверка интереса публики к чистой поэзии, без рок-компонента, но и второй концерт оказался подключенным к розетке. Правда, звук во вторник был чище и четче, слова песен можно было расслышать, а не догадываться о них. И атмосфера концертов сильно отличалась, на первом она была почти дискотечной, на втором — камернее и сердечнее. Может, из-за фэн-шуя, уютной конструкции зала, японской древесины, которая создает звуковой комфорт. На первом Шевчук делал шоу, заводя зал до изнеможения. Он прыгал по сцене как леший, в мокрой от пота футболке навыпуск, энергично дирижировал своей группой и вообще трудился не жалея сил. В зале было много зеленого молодняка, и, что меня удивило, юные фанаты-иммигранты знали тексты песен кумира поколения в два раза старше своего, с энтузиазмом подпевали и размахивали в такт мобильниками и зажигалками. На втором концерте Шевчук преимущественно сидел на стульчике, много разговаривал с залом и, чувствовалось, душевно оттягивался. Первый концерт продолжался два с половиной часа, второй – почти три. Без антракта. А лидер отсутствовал на сцене совсем немного, делая две-три короткие паузы за концерт. То есть он явно перерабатывал – по общепринятым стандартам для звезд его уровня. После концерта мне с ним побеседовать не удалось, а вот на следующий день нас на 10 минут соединили по телефону, когда он ехал в аэропорт Кеннеди. Я поинтересовался: зачем он себя так загоняет, совсем не жалеет? То есть публике это всласть, но неэко-номно как-то в 50 лет, не мальчик, чтобы надрываться, да и голос не железный. На что он ответил, извинившись за пафос: «Я выхожу на каждый концерт как на последний». Прошлой осенью приезжал в Нью-Йорк Борис Гребенщиков и дал концерт в ООН. А после, на пресс-конференции, отвечая на мой вопрос, категорично похоронил рок-н-ролл, сказав, что все осталось в прошлом и нечего об этом жалеть. Шевчук не разделяет пессимизма БГ, который, по его словам, «давно отъехал в Катманду». Он говорит, что в одном Питере тысячи рок-групп. Они неформат, то есть в шоу-бизнес им хода нет, но они рубятся и как-то выживают. Шевчук: «Как я могу сказать какому-нибудь пацану в Орле или Туле, который слушает рок и через музыку строит свои отношения с миром, что рока нет, что он умер? Это невозможно. Я люблю этих пацанов и не могу их предать». Для меня лучшим доказательством того, что рок-н-ролл в России жив, стали эти два концерта «ДДТ». «Рок – это не буги-вуги и Чак Берри, это дух и свобода», — сказал мне Шевчук. Мог и не го-ворить. Его концерты сами по себе, без комментариев, решительно опротестовали эпитафию року, начертанную БГ. Свою группу «ДДТ» Шевчук создал в Уфе четверть века назад. После мотаний по городам и весям обосновался в Ленинграде. Это его город. Он питерский, и музыка питерская, и звук питерский, и эстетика питерская. В России Шевчук сегодня, пожалуй, единственный из могикан, кто продолжает играть настоящий, живой, не антикварный рок. «Мама, это рок-н-ролл, рок это я». Русский рок в версии Шевчука – бардовская песня, городской романс, народная песня, аранжированные на разрыв аорты. Да, он самый стойкий и последовательный продолжатель Высоцкого, в него абсорбировалась поэтика Галича, Окуджавы и Визбора. Но рок-компонент, конечно, в звуке «ДДТ» принципиально важен. Это трудно объяснить, но даже в самых медленных, лирических и романтических вещах Шевчука, исполняемых под акустическую гитару, ощутим тот же подспудный роковый драйв, что и в балладах Боба Дилана и Донована. Ну а на каких-нибудь разудалых «Хиппанах» зал просто безумеет от зажигательного ритмического шаманства. Второй концерт, псевдоакустический, оказался для меня ценнее первого, истинно электрического, потому что можно было разобрать все слова. А поскольку, как ни крути, Шевчук поэт, а в некоторых, самых удачных вещах — большой поэт, тексты его необычайно важны. Это вам не расхожие «любовь-морковь», «слезы-грезы», тут и мысль, и образ, и метафора, и философия жизни. Пел он много, на каждом концерте песен по тридцать. Новые и старые вперемежку. Очень много пел из нового альбома «Прекрасная любовь». Прекрасный, надо сказать, альбом, зрелый, проникновенный, демонстративно протягивающий руку русской народной песне, пере-осмысленной, но звучащей внятно и упоительно. Все чаще мы слышим у Шевчука фольклорные мотивы. Две девушки, ансамбль «Радуйся», подпевают ему ну совсем в стиле хора Покровского, где задушевность всегда кульминирует в экстатичности. За соседним столиком сидели православные священники. В отличие от простых смертных, которые наливали и пританцовывали, святые отцы сидели неподвижно и пили, наверное, газировку. Но слушали внимательно. Вообще, Шевчука больше чем какого-либо другого музыканта с именем пытаются зачислить в «церковный актив». Одна из лучших песен Шевчука «Разговор на войне» («Господь нас уважает») — вечное размышление о Боге, о жизни и смерти. Кстати, война как площадка для размышлений и форма пронзительного диалога с другом-сослуживцем – это от Высоцкого. Да, у Шевчука часто в песнях упоминается Бог, он мучительно размышляет о глобальных во-просах бытия, которые всегда прорастают сквозь шелуху быта и забубенную вульгарность. По-эту приходится писать теми же словами, какими зовут пить чай, сказала Ахматова, и это о нем, о Шевчуке. Но религиозен ли он? Набожен ли? Если судить по его песням, в той лишь степени, в какой набожен бунтующий против продавшихся власти иерархов поп-расстрига, анархический мыслитель-гуманист, для которого честность и добродеяние выше любого храма, любой церковной институции. Он иконоборец, а не иконописец. И скорее буйный язычник, чем кроткий христианин. Опять же, подчеркну, сужу по песням. Таким же язычником-утопистом был Джон Леннон, и мне временами казалось на шевчуковских концертах, что похожи они друг на друга не только этой романтической, ничем не обоснованной верой в торжество правды, бездумно щедрым, без оглядки, расходованием таланта, шутливостью и сарказмом, но и внешне — посверкиванием круг-лых очков и азиатской скуластостью. Ирландец Леннон эту скуластость мистически скопировал с любимой Йоко. А Юре ничего копировать не надо. Он блоковский скиф, «татарин на лицо, но с фамилией хохляцкой». Вечный русский степной скиталец, вобравший в свою кровь и Русь, и Орду, потомок бурлаков и биндюжников, Пугачева и батьки Махно. Он из низов, из самой гущи, и с последним бомжом его связывает больше, чем с титулованным первачом. «В пятикомнатной квартире я спиваюсь у ларька». Если русский народ, когда ему надоест «ползать на кулаках», пойдет громить Рублевку и «газпромы», то непременно с песнями Шевчука как с хоругвями. Многие воспринимают его песни как рокот штормовых волн, как почти бессвязный речитатив, конкретно балдеют от цыганского темперамента, от яростной рокочущей атаки победительного голоса, не знающего децибельных пределов. Я сам смеюсь и плачу на его песнях, у меня мурашки от «Капитана Колесникова» и «Цыганочки», я по-детски торчу от «Осени» и «Белой реки», но, будучи неисправимым педантом, не могу не осознавать несовершенства, неотточенности, при-близительности отдельных строк и слов. Нет, есть стихи безупречные, убийственно, до обморочности точные. Но часто у Шевчука потребность рифмы побеждает семантическую точность, а иногда и языковую норму. «Ночь ворчит как злая мина». Но разве мина ворчит? Она же таится, мина-молчальница, в этом ее смертельное коварство, ее роковое назначение. А еще он, как Высоцкий, иногда заимствует известные мелодии, интонации и приспосабливает под себя. «Антонина» — почти «Александра», «Колесников» — почти «Ваше благородие, госпожа удача». Но удивительное дело: все ему прощаешь. Как прощается все юродивому, блаженному, скомороху. Потому что скоморохи на Руси – единственные смельчаки во все века, кто резал в глаза правду-матку. Он был и остается диссидентом. Даже сегодня, когда это не модно, не cool. А еще он люто ненавидит и презирает пошлость и попсу. И поэтому Шевчука практически нет в российском телевизоре, приватизированном гламуром и попсой. Шевчук: «“ДДТ” по-прежнему неформат, как и большинство серьезных рок-групп. Это госполитика, это специально делается, чтобы люди не задумывались. Но нет худа без добра: поскольку нас нет в эфире, “ДДТ” легко, как в старые времена, собирает стадионы». Я спросил Юрия: не кажется ли ему парадоксом, что иммигранты так бурно реагируют на его патриотические песни, так обожают его титульную «Родину», из которой убежали — кто за колбасой, кто за свободой, а кто и за тем и за другим. Нет, отвечал Шевчук, не вижу никакого противоречия, патриотизм — нормальное чувство, только у эмигрантов оно трансформировано в нос-тальгию. Про нынешнюю власть в России и свое отношение к ней он сказал так: «Меня не интересуют ни партии, ни общественные движения. Чиновники всегда были и будут амбициозными жополизами. Понятие демократии опошлено, и люди хотят крепкой руки. Дело не в Путине, а в простом народе. Тревожно, что раба мы ни капли из себя не выдавили и идолопоклонство процветает». В замечательной песне «В гостях у генерала ФСБ» он себя ернически аттестует как «очка-стого смирного небогатого ветерана». Юрий, ты неправ! За исключением очкастости. Смирный?! Да самый смелый и крутой! Небогатый?! Ты же богаче Гейтса – столько друзей и поклонников! Ветеран?! Неутомим и резв, как в 20 лет! Правда, в конце трехчасового «японского» концерта Шевчук взмолился: «Отпустите, братцы-ньюйоркцы, устал. Ну, так и быть, сыграю еще одну песню. Последней не называю. Лучше скажем так — завершающая». Это все, что останется после меня, Это все, что возьму я с собой.  РАСПЕЧАТАТЬ
|
Размещение рекламы Информация о сервере Email: web@nrs.com  |
|
|
|
 |