 |
Самое знаменитое произведение — «Завод» А.Мосолова (1928), образец урбанистического утопизма, имитация заводского стука, звона, скрежета и монотонного ритма машин — открывало программу. За ним последовала известная по названию, но редко исполняемая музыка Дмитрия Шостаковича к спектаклю Мейерхольда по пьесе Маяковского «Клоп» (1929). Оркестровые эпизоды перемежались короткими фрагментами разговорного диалога, вокальными номерами и репликами хора. Пародийно-стилизованные фокстрот, вальс, марши, пролеткультовская декламация, свистки и гудки — все это вперемешку с «цыганщиной» и джазовыми синкопами Шостакович соединил в очень забавное, «хулиганское» целое, которое, к сожалению, потеряло изрядную долю своей остроты и ядовитости из-за сглаженно-умиротворенного (а порой и не слишком уверенного) исполнения. А дальше пошло незнакомое. «Симфоническая сюита» Гавриила Попова — посложнее, чем театральная забава Шостаковича, а потому была явно лучше отрепетирована и очень хорошо «подана». Опус этот родился из музыки, которую Попов написал к документальному фильму Эсфирь Шуб «КШЭ». По моде тех лет «КШЭ» — аббревиатура. Означает она «Комсомол — шеф электрификации». Фильм выпущен в 1932 году, и это был один из первых советских звуковых фильмов. Попов, кстати, много сочинял для кино и через два года после «КШЭ» создал музыку для легендарного «Чапаева», а позже — для не менее легендарного неоконченного эйзенштейновского «Бежина луг». Попов, двумя годами старше Шостаковича, обладал недюжинным, но до конца не реализованным талантом, о чем и свидетельствует необыкновенно яркая, оригинальная «Сюита» с лирической первой частью (в ней певучее звучание терменвокса перекликается с вокализом сопрано и баритона), с потрясающе красивым «Вальсом» (который, осмелюсь предположить, послужил Прокофьеву моделью для его «Пушкинских вальсов», написанных несколькими годами позже, — уж очень похоже!) и страшным, катастрофическим по настроению финалом. Свою хоровую «Траурную песнь памяти поэта» Артур Лурье написал в 1921-м на стихи Анны Ахматовой «А Смоленская нынче именинница» — своего рода плач по Александру Блоку, умершему несколькими месяцами раньше и похороненному в день Смоленской иконы Божьей Матери. В соответствии с ритмом и стилем стихов композитор использовал в музыке черты древнерусского церковного пения, соединил хор с несколькими деревянными духовыми и создал музыку красивую, строгую и — рискую повториться — самобытную. Это было самым замечательным впечатлением всего концерта — ощущение полной самостоятельности каждого автора (при том, что вместе звучали очень «по-русски») и настоящего, несмотря на молодость каждого, мастерства, какое и не снилось большинству современных композиторов. Они были прекрасно научены, образованны и культурны, знали наследие, но, как никто до них, стремились к новому — эпоха была такая, и не только в России. И еще, они прежде всего думали о содержании. Из-за чего для каждого опуса создавали абсолютно индивидуализированную музыкальную форму, которая нередко хромала (не то что у организованных немцев). Пример — Вторая симфония Владимира Щербачева, «Блоковская» (1922-1926), заключавшая концерт. Щербачев, родившийся в 1889 году, был человеком другого поколения — поколения Дебюсси, Скрябина, Рихарда Штрауса (и, кстати, учителем А.Попова по консерватории). Даже в новые времена он оставался верен стилистике своего поколения, которую (при всем сходстве некоторых эпизодов с вышеупомянутыми гениями, а также с Малером) все же сумел переплавить в нечто свое. Замечательная, мастерская оркестровка, красота, певучесть мелодики и умение в каждый отдельный момент создать совершенно определенную эмоцию (а не просто формальное «перебирание звуков) — вот лучшие черты его стиля. Первые четыре части: большое, холодновато-мрачное оркестровое вступление, где потрясающе точно схвачена эмоциональная атмосфера блоковской поэзии, и три вокальные части с участием сопрано и хора («Миры летят», «Поет, поет...», «Сквозь серый дым...») слушаются в состоянии абсолютной завороженности — настолько они хороши. Но потом наступает гигантский финал («День догорел на сфере той земли...»), который должен суммировать все предшествующее, и тут восприятие сдается, начинает замечать ненужные повторы и подражания (сам Щербачев планировал сначала разделить исполнение симфонии на два вечера, да кто же на такое пойдет?) К тому же вокальные силы были неравны: во второй, третьей, четвертой частях, как и в первой части сюиты Попова, солировала Марина Поплавская с ее огромным, теплым и в то же время сияющим сопрано, а в финале — не слишком сильный тенор Майкл Уэд Ли. Концерт длился три часа, но публика, заполнившая Эвери Фишер-холл (в этот раз ее было намного больше, чем на других концертах АСО, — в какой-то мере за счет заметного числа «русских»), не спешила расходиться, благодарная исполнителям за их огромный труд и Леону Ботстайну за открытие.  РАСПЕЧАТАТЬ
|
Размещение рекламы Информация о сервере Email: web@nrs.com  |
|
|
|
 |