 |
Зальчик нью-йоркского театра Urban Stages – крохотный, мест на 70, крутым гребнем взмывающий над сценой. Спектакля в тот вечер не было, но вдруг на пустую сцену выбежал заполошный парень с бутафорским пистолетом, пальнул куда-то в «мо-локо» и так же стремительно исчез за кулисой. Видимо, репетировал. Такой вполне сюрреалистический зачин возник у нашей беседы с Андреем Бартеневым, который в этот авангардный театр на Вест 30-й стрит приглашен сценографом спектакля «Синяя птица» по Метерлинку. Премьера состоится 14 декабря. 38-летний Андрей Бартенев – фигура в российском арт-мире видная, поистине культовая. Как только его не называют, какие броские эпитеты не используют! Он и самый модный концептуалист, и самый титулованный дизайнер, и самый непредсказуемый художник, и самый эпатажный постановщик перформансов, и король китч-фэшн, и прочая, и прочая, и прочая. К нему прочно приклеился выразительный ярлык «человек-праздник». О нем высоко отзываются такие личности, как Пако Рабанн, Брайан Ино, Роберт Уилсон и Слава Полунин. Сам-то Андрей, судя по всему, ярый противник любых ярлыков. Искусство его интересует непредсказуемостью, искусство для него – не музейная выгородка, а вся среда его обитания, которую он упорно моделирует наново, руководствуясь интуицией и фантазией. Родом из Норильска, он явно задался целью максимально дистанцироваться от черно-белого заполярного уныния и расцвечивает все вокруг радужными красками, будь то инсталляции на Венецианской биеннале, или коллажи для одной из своих бесчисленных выставок в мировых столицах, или декорации и костюмы для нью-йоркской театральной пре-мьеры. — Андрей, почему Нью-Йорк, почему Urban Stages, почему Метерлинк? — Я всегда предпочту накатанной дорожке прыжок в сторону. Меня пугают строгие рамки долговременных обязательств перед кем-либо в арт-бизнесе. Не хочу никаких оглядок, хочу, чтобы чудо рисования оставалось чудом рисования. Поэтому я очень много путешествую, в Москве бываю по 4-5 дней, потом уезжаю. — Но в вашем положении человек не может не зависеть от общественного мнения, иначе вами просто перестанут интересоваться. Вам приходится корректировать себя, свое поведение? — Мне хочется оставаться самим собой в любых обстоятельствах. Есть замечательные примеры – Слава Полунин, безмерно любимая мною Жанна Агузарова, — люди, избравшие свой собственный путь в жизни и искусстве. Как и их, меня не интересует актуальность. Я всегда делал то, что хотел. Меня больше интересовало прекрасное в абстрактной, изначальной форме. Я люблю заниматься неактуальным — тем, что тяготеет к вечности. — А что вам сейчас интересно? — Скульптура остается основным занятием. Но это очень трудоемкое и финансово хлопотное дело, колоссальная по объему нагрузка. Когда я стал работать в жанре перформансов, движущихся объектов, то использовал в первую очередь папье-маше. Гипс, глина и уж тем более бронза и мрамор – это не для меня. Интерактивная звучащая скульптура мне больше импонирует. — Классические мастера-традиционалисты работают на века. А кинетическая скульптура перформансов эфемерна, существует лишь ограниченное время. Вас это не огорчает? — Я работаю не для веков, я работаю для бесконечности. Могу нарисовать в блокноте, и этого уже достаточно. Меня не оставляет ощущение космичности, поэтому у меня не возникает сожаления, что тот или иной проект не реализован. — В извечном споре, можно ли считать искусством «Джоконду», хранящуюся в чулане и скрытую от людских глаз, — какова ваша позиция? — Конечно, это искусство. Другой вопрос, что у «Джоконды» есть миссия, и она вправе выбирать своего зрителя. — А у вашего искусства нет миссии? — Мои вещи воплощены в этом мире, но могут в любой момент воплотиться в параллельных мирах. Я вовсе не инопланетянин, но периодически вижу в своих снах другие цивилизации, построенные по другому принципу, с другими канонами эволюции. Вот, например, такой недавний сон. Агрегаты прессуют свет, и из них, как из шлакоблоков, строятся дома. Представляете — дома из прессованного света! Я предпочитаю фэнтези, а не техническую фантастику, поэтому люблю Ника Перумова. — В какой момент вы осознали свое призвание? — С детства я привык доверять своему внутреннему голосу. Угождать, нравиться публике мне никогда не хотелось. С четырех лет мне внушали, что книги резать и рвать нельзя. А я всегда рвал и резал книги. — Кто ваши родители? Каковы этнические корни? — В моем роду — грузины, украинцы, русские, много кровей намешано. Мы жили в Норильске, в коммуналке, восемь с половиной метров на четверых. Мои родители вкалывали на шахте с утра до ночи, и я их практически не видел. Я родился на куске вечного льда, где мощная природа научила меня монументализму. Скульптурные задатки, любовь к бесконечности пространства – все это благодаря горизонту снежной пустыни. Сейчас родители живут под Красноярском. После школы я уехал в Краснодар, учился там в институте искусств. Затем переехал в Сочи, работал в ТЮЗе режиссером. Там же, в Сочи, начал выставляться в салоне свободных художников. Познакомился с Жанной Агузаровой. Она сказала: «Что ты тут делаешь? Переезжай в Москву, там как-то веселее». Я переехал в Москву в перестроечный пери-од, энтузиазм и оптимизм были настроениями дня. Стал много ездить и выставляться, у меня появились сильные друзья и учителя — Слава Полунин, Эндрю Логан, Пако Рабанн. Я видел их доброту ко мне, они мне сочувствовали, потому что мир суров и может все разрушить. Они излучали удивительно яркий свет, и от тебя зависело, принять его с благодарностью и восхищением или отойти в тень. — Может, это звучит цинично, но при чем здесь доброта? Этим людям просто интересно с вами, они видят в вас уникаль-ность, творческий потенциал, поэтому опекают и поддерживают. Не будет тот же Полунин гладить по головке всех нищих в Нью-Йорке. Существует мода на необычных людей, разве не так? — Сегодня особенно ощутим дефицит умных и сильных личностей в искусстве. Когда я учился в школе, на меня произвел невероятное впечатление фильм Тарковского «Сталкер». Он меня перевернул! Вот таких явлений становится очень мало. — Вас считают поборником концептуализма. Неужели вы считаете, что концептуальное искусство выше традиционного? — А нужно ли их впрямую сравнивать? У меня своя правда. Я люблю эпоху Возрождения, Ван Гога, но это не мешает моим поискам. Я могу наслаждаться классикой и использовать положительную энергию этого наслаждения для своего творчества. Но я вовсе не собираюсь копировать Ван Гога или кого-то еще. История искусства еще не дописана. Когда закончится искусство, тогда закончится история человечества. — Вы заметно увлечены технологиями. Может быть, потому, что традиционные форматы исчерпаны? И нужно что-то новое? — Я люблю технологичность. Люблю период конца 19-го — начала 20-го века, потому что тогда было сделано множество технических открытий, которые предопределили эволюцию человечества. Мне кажется, технологическая революция началась со взрыва в философии. Как только изменились каноны сознания и человечество освободилось от предрассудков, сразу было открыто электричество, изобретены телефон, телеграф, радио, автомобиль. Магический момент – будто энергетическая комета пронеслась над планетой. Я всегда интересовался исследованиями космоса, генетикой. В 1996 году я впервые увидел в Лондоне стереоскопическое телевидение, и оно произвело на меня неизгладимое впечатление. Четыре года назад я сделал светящуюся скульптуру «Лондон под снегом». Я долго жил в Лондоне, и вот там вдруг выпал снег. Эта вещь понравилась Ольге Свибловой, директору Московского дома фотографии, и она, будучи куратором российского павильона Венецианской биеналле, предложила мне участвовать в ней этой скульптурой. Мы добавили контейнер, состоящий из зеркал. Зритель видел гирлянду светодиодных шаров и бегущую строку Connection Lost. Мне понравилась идея программирования имиджа. Сегодня наступила эра такого искусства, когда от художника требуется смоделировать программу, а программа сама будет заниматься творче-ством, созиданием. — Вы имеете в виду эстетические принципы нового поколения? Ну, когда тинейджеры способны воспринимать сообщения только в режиме клипового стиля. Человек моего возраста физически просто не способен абсорбировать такой вал атомизированной информации. Я ловлю себя на том, что, попадая в большой музей, всегда предпочитаю залы старого искусства, а концепт и авангард смотрю в последнюю очередь. Глядя на груды кирпичей, светящиеся трубы или железобетонные конструк-ции, я понимаю, конечно, что это тоже способ самовыражения. Другое дело, что меня раздражает, когда арт-мафия в виде горстки титулованных гуру назначает художников гениями, определяет писк моды и соответственно рыночные цены. Вам не кажется все это циничной манипуляцией? — Старое искусство мне тоже ублажает душу. Я обожаю Гойю. В Мадриде недавно побывал на фантастической выставке работ Дюрера и Кранаха. Я восхищаюсь импрессионистами, прихожу в Метрополитен, и душа моя расцветает. Но наступает момент, когда мне необходим минимализм очищения, и я иду в другой зал. К музейному разнообразию человек относится потребительски. Выбор ничего не определяет; вернее, он определяет вас, ваш вкус, вашу сиюминутную потребность. В Метрополитен я никогда не хожу в египетские залы, потому что для меня это слишком сильная эмоциональная нагрузка, я слышу голоса всех лежащих там мумий. Египет — это истина. — А каковы ваши сиюминутные потребности? Что вы еще не попробовали? — Я очень ценю состояние транса, когда ко мне приходят новые идеи. Но сохранить эти образы и воплотить их – очень сложно. Вы бы видели, как мы только что ругались с режиссером будущего спектакля! Я сказал ему, что если он не сделает, как я хочу, моего имени на афишах не будет. В детстве я смотрел «Синюю птицу» во МХАТе, но мы пьесу Метерлинка существенно сократили, и она сегодня выглядит как видеоигра, как новогоднее шоу в стиле фэнтези. Этот проект не дает мне больших денег, я работаю сейчас для удовольствия, экспери-ментирую для детей. В России в театры меня вообще не зовут. Как-то попросили сделать куклы и декорации для одного проекта, но пришли актеры и сказали — мы с этим играть не будем. Мне хочется позвать всех ваших читателей на спектакль. Я думаю, это будет удивительный, светлый спектакль, дети будут счастливы. — Что потом, после спектакля? — Делаю дизайн для испанской фирмы одежды, для часовой фирмы, которая выходит на российский рынок, для японцев и для американ-цев. Еду на монтаж фестиваля иллюстраций, который я курирую. Потом выставки в Лондоне и Москве. Сотрудничаю с Робертом Уилсоном, он потрясающая личность, как никто умеет организовать пространство. Уилсон – из ряда моих друзей, которые многому меня учат. — А кто для вас небожители? Кумиров вы себе сотворили? — Могу сказать: для меня всегда образцом была Жанна Агузарова, ее спонтанность и необоснованность поступков, я видел в этом проявление высшей воли. У Полунина и Уилсона можно понять, к чему они ведут. А к чему ведет она — никогда не поймешь, она всегда такая разная. — Будучи скитальцем-дервишем, верите ли вы в непреложность государств и границ? — Я считаю все это атавизмом мира денег. На меня это совершенно не влияет. — Какой город в мире вам по душе? — Гармонию я чувствую в Лондоне. Очень гармоничный город. Там главенствует культура терпимости. Даже в Америке нет такой терпи-мости, как в Англии. В России я провожу всего несколько дней в году. Там за последние 15 лет ощутим сильный культурный упадок. Нет никакой философии, никаких ценностей. Выжженное поле. В Москве надо постоянно отдавать энергию. Как Прометей себя чувствуешь, с тебя постоянно едят мясо; пока оно есть, все нормально, как только мясо заканчивается – наступает ужас. Не исключено, что в какой-то момент ситуация круто изменится, и меня поведут расстреливать. Я человек верующий, и вера спасает. Беседу вел Олег СУЛЬКИН  РАСПЕЧАТАТЬ
|
Размещение рекламы Информация о сервере Email: web@nrs.com  |
|
|
|
 |