Беседа с хореографом и педагогом Леонидом Фарбером
Леонида Фарбера хорошо знают в русскоязычной общине Нью-Йорка: и как хореографа-постановщика с прекрасным вкусом, и как опытного, внимательного, умного педагога. 1 января стало известно, что он удостоен звания «Человек года-2009» в номинации «Деятель культуры».
Те, кто видел спектакль Александра Журбина «Молдаванка, Молдаванка» или недавние постановки театра «Хаверим», не могли не оценить их увлекательную танцевальную часть, которая всегда является важной составляющей успеха спектаклей, где «замешан» Фарбер. А еще он десять лет ведет в Бруклине танцевальную школу. Он ее основатель, душа и основной педагог, так что название «Школа балета Леонида Фарбера» себя оправдывает.
Впрочем, кое-кто называет ее «Театр балета»: ученики школы, кстати, уже имеющей два отделения – в Бруклине и на Статен-Айленде, кроме регулярных занятий в классе обязательно получают «вкус сцены». Спектакли или театрализованные концерты, поставленные мастером с учетом особенностей того или иного класса, с красочными костюмами и декорациями, становятся подлинными событиями. Создано уже больше дюжины таких представлений. Иногда на ведущие роли Фарбер приглашает профессиональных солистов – присутствие профессионалов подтягивает, это еще один урок.
Тому, кто танцевал ведущие партии в «Лебедином озере», «Щелкунчике», «Жизели» и многих других классических балетах и поставил немало спектаклей и концертных номеров для известных танцовщиков, переход к работе с детьми дался непросто, особенно если учесть, что он совпал с приездом в Америку. С этого мы и начали нашу беседу.
– Леонид, ваша артистическая деятельность началась в 1966 году, а в Америке вы оказались почти 20 лет назад, будучи уже сложившимся профессионалом, высококвалифицированным танцовщиком, известным хореографом. Вы прошли прославленную советскую хореографическую школу: учились в Киеве, стажировались в Большом… С таким опытом – каково было перестраиваться на американские рельсы?
– Облегчало задачу то, что, когда я приехал сюда, я уже был не столько танцовщиком, сколько хореографом.
– Но и как хореограф в России вы имели дело с высокопрофессиональными труппами – такими, как Харьковский театр оперы и балета. Потом вы работали в Сибири, которая отнюдь не выглядела ссылкой…
– Да, несколько лет я был главным хореографом Кузбасса. А потом в Омске, где построили огромный культурный центр и открыли Музыкальный театр, мне предложили создать балетную труппу. Туда пришли очень крепкие выпускники Пермского хореографического училища, и работать было очень интересно. Я мог ставить в огромном диапазоне жанров: танцы в операх, в опереттах, в драматических спектаклях, в мюзиклах, концертные номера, балетные спектакли.
– И вот вы в Америке, где никто вас не знает…
– Я сразу решил заниматься педагогической работой. И, конечно, пришел в Школу американского балета – ту, что была основана Баланчиным и готовит кадры для Сити-балета Нью-Йорка. Но там ориентированы на репертуар Баланчина и разработанную им технику. Она выросла из классической школы, но все же иная.
Какое-то время я работал в школе при Балете Алвина Эйли. Правда, сначала, когда они посмотрели мои бумаги, выяснилось, что я для них «сверхквалифицированный». Но через некоторое время один из хореографов получил травму, и меня пригласили его заменить. Я задержался там на полгода. Каждый мой урок записывался на видео, и приходили толпы людей, чтобы посмотреть и поучиться. Я вел также классы в их летней программе. В школе царило уважительное отношение к педагогам, и у меня остались о ней самые лучшие воспоминания.
Я работал и в других американских школах. Это дало мне возможность изучить английский язык, профессионально общаться со студентами. Но судьба распорядилась так, что я открыл свою школу.
– Школу для всех.
– Мы действительно берем всех – начиная с 3 лет. Это такой возраст, когда дети уже понимают, чего от них хотят, могут выйти на сцену. В 3 года, конечно, не учишь балетному искусству, учишь ребенка двигаться под музыку. Основа нашего контингента – эти самые детки, которые подросли и остались с нами. Это идеальная ситуация. К нам иногда приходят ребята постарше из других школ. Они обучены, но все же не совсем, и им непросто вписаться в наш стиль. А тем, кто вырос у нас, легче, а значит и интереснее.
Программа наша, конечно, отличается и от Московского хореографического училища, и от Школы американского балета. Она рассчитана на уровень детей, которые к нам приходят. Не бывает, чтобы родители привели ребенка, а я его не взял. Я всегда найду ему место – в спектакле, в концерте. Он не будет профессионалом, но научится держаться на сцене, разовьет много качеств, которые пригодятся ему в жизни.
– У вас одновременно учится около 150 детей. Очень разных. Как собрать из этого хороший спектакль? Ведь вы и «Золушку» Прокофьева ставили, и «Коппелию», и «Чиполлино», и сюиту из «Спящей»…
– Я могу мечтать поставить все что угодно. Но прежде всего смотрю, для каких ролей у меня есть в данный момент исполнители: есть ли придворные для «Золушки» или достаточно ли солистов для «Чиполлино». Выбрав балет, начинаю думать о хореографии – тоже в расчете на определенных детей. Спектакль – колоссальная работа, мы начинаем готовить его еще до новогодних праздников, а показываем всегда в последнее воскресенье июня. В этом году – 28 июня, и это будет особый, юбилейный вечер. Выступления, как обычно, пройдут в Кингсборо-колледже – там большой красивый зал.
– Что происходит с теми, у кого есть профессиональный потенциал?
– Это становится ясно примерно в 8 лет. Такого ребенка я сам, с болью в сердце, оторву от себя и поведу в Школу американского балета.
– Что нужно, чтобы вы почувствовали – да, тут есть талант?
– Прежде всего особые физические данные и музыкальность. Особые данные означают, что надо быть очень худым. Особенно девочке: когда она начнет заниматься и наращивать мышцы, то должна остаться стройной. Кроме того, ребенок должен быть «растянут», пластичен: красивая стопа, гибкость, прыжок… Приведу два примера. Марина Еровинкина пришла ко мне в 11 лет, до этого балетом не занималась. А в 14 лет эта чудесная девочка прекрасно станцевала главную роль в нашей постановке «Коппелии». Потом она окончила Школу искусств им. Ла Гуардиа по специальности хореография. Сейчас учится в университете. Как почетный гость она примет участие в концерте, посвященном 10-летию школы, – будет танцевать во фрагментах из «Щелкунчика» и «Спящей».
А ее партнером в «Коппелии» был Захар Ермоленко, ему тогда было 16. Он мой ученик с 6 лет. Очень талантлив. Я сам его привел в Школу американского балета. Он прозанимался там 5 лет, танцевал даже в «Щелкунчике». Но потом случилось 11 сентября. Это так повлияло на их семью, что они переехали в Чикаго. Там он не нашел для себя подходящую школу, а когда вернулся в Нью-Йорк, время было упущено, и обратно его не взяли. Но он пришел ко мне и продолжает заниматься и выступать.
– У вас учатся дети только из русских семей?
– Я не очень заинтересован в американских учениках. Русские родители хотят получить результаты, на это сориентированы и дети. Я знаю много танцевальных школ, где урок длится один час, и за этот час детей обещают научить классике, джазу и еще чему-то. Идея в том, что ребенок должен получить на уроке fun. Потом – отчетный концерт: непонятно, кто что делает, дети ничего не умеют, зато все в красочных костюмах. У наших детей совсем другой менталитет. Если родители платят, они хотят видеть хорошие результаты. И меня это вполне устраивает.
– Что вам приятней – быть на сцене, преподавать или ставить спектакль?
– В 19 лет я пришел в театр как танцовщик, в 20 уже начал преподавать. Все шло параллельно. Это было утомительно, но полезно: ты изучаешь сам какое-то движение – и тут же показываешь его другим и таким образом осмысляешь… Скоро я начал ставить отдельные номера и спектакли. Так что я никогда не разделял эти занятия…
– Быть танцовщиком – тяжелый труд. Вы никогда не жалели о своем выборе?
– Я о другой жизни не мечтал. Я любил танцевать. Родители привели меня учиться танцу, потому что я этого хотел. Все дети, которые хотят учиться профессионально, идут на это сознательно. Потому что сцена – это радость, это праздник!
– Вы работали со многими мастерами. Кто особенно запомнился?
– «Тщетную предосторожность» с нами готовила Суламифь Мессерер, она была выдающимся педагогом. Когда она работала в Японии, японцы вдруг стали один за другим получать медали! «Спящую красавицу» у нас ставили Дудинская и Сергеев. Какие они были мастера, как они знали классику – «Спящую» могли станцевать с закрытыми глазами! Они получали невероятное удовольствие от того, что могли нам показать, хотя были уже в преклонном возрасте… Но больше всего меня поразила их интеллигентность. Они никогда не повышали голос, все показывали с большим терпением. Они любили того человека, с которым работали, а это так важно. Артист должен чувствовать тепло, доверие – и мы это чувствовали. Может это был просто петербургский дух, но это было потрясающе.
Я не могу не вспомнить и своего педагога, Владимира Андреевича Денисенко. Он был выпускником Училища Большого театра и поразил на выпускном экзамене Уланову. Увы, он был невысокого роста, и в Большом его судьба не сложилась. Но она замечательно сложилась в Харьковском театре, и то, что я оказался в Харькове, – его рук дело. Он хотел, чтобы я танцевал именно там. Он ведет мужской класс в Киевском училище больше 40 лет. Представляете, сколько его выпускников танцуют сейчас в труппах всего мира!
В Харьковский театр часто приезжали гастролеры – солисты Мариинского (тогда – Кировского) театра или Большого, так что мне приходилось танцевать со многими. Раиса Стручкова, Марис Лиепа, Нина Тимофеева – они всегда выкладывались по полной программе, но при этом вели себя удивительно скромно, помогали нам. Никакого зазнайства. Особенно Марис Лиепа – красивый человек был во всех отношениях.
– Не скучаете по профессионалам?
– Я с детьми работаю 18 лет, иной работы не представляю. Дети дают силы, делают тебя молодым. Они называют меня на «ты» и идут не в балетную школу – они говорят, что идут «к Лёне».
Беседу вела Майя Прицкер
